Михаэль

27.

Мажордомъ уже собирался потушить свѣтъ въ вестибюлѣ, какъ позвонили у входной двери; привратникъ пошелъ отпирать.

На улицѣ стоялъ господинъ Адельскіольдъ. Странный толстый плащъ съ высоко поднятымъ воротникомъ дѣлалъ его похожимъ на мѣшокъ съ нахлобученной высокой шляпой.

— Это я, — сказалъ онъ, и прислонился къ воротамъ.

Войдя въ вестибюль, онъ снова повторилъ такимъ голосомъ, словно его языкъ ударялся о зубы: — Это я, — и онъ упалъ въ кресло.

Мажордомъ испуганными глазами посмотрѣлъ ему въ лицо, которое выглядывало изъ-за высоко поднятаго воротника: — Вы больны, господинъ Адельскіольдъ? — спросилъ онъ.

Но Адельскіольдъ пробормоталъ тѣмъ же голосомъ: — Скажите, что это я пришелъ.

И онъ продолжалъ сидѣть.

Войдя въ гостиную, мажордомъ засталъ учителя за столомъ.

Онъ казался проснувшимся — но все-таки не спавшимъ.

— Что надо? — сказалъ онъ, быстро повернувъ голову.

— Господинъ Адельскіольдъ пришелъ, — сказалъ мажордомъ, который дрожалъ, самъ не зная почему.

Учитель всталъ: — Адельскіольдъ, — сказалъ онъ: — проведи его сюда.

Учитель продолжалъ стоять, со взглядомъ, прикованнымъ къ двери — пока онъ не увидѣлъ Адельскіольда, который какъ шатающійся узелъ вошелъ въ комнату. Высоко поднявъ руки, тяжело опустившись на кушетку, какъ человѣкъ, которому отказываются служить ноги — онъ началъ рыдать, — такъ рыдать, что казалось, будто все его тѣло рыдало — все его тѣло и вся его душа.

— Что случилось, — сказалъ учитель, — послушайте, что случилось, — повторилъ учитель.

Въ отвѣтъ онъ услышалъ тѣ же рыданія (точно животному была дана способность плакать), наполнявшія комнату своимъ безутѣшнымъ звукомъ.

— Ну послушайте.

— Ну послушайте, — сказалъ учитель, и поспѣшно прибавилъ: — Адельскіольдъ, Адельскіольдъ, снимите ваше пальто.

И онъ принялся его трясти, и ему почти удалось приподнять его, и онъ разстегнулъ ему его пальто: такъ — точно онъ раздѣвалъ маленькаго ребенка.

Рыданіе Адельскіольда постепенно затихало (или оно сдѣлалось беззвучнымъ); онъ сидѣлъ на краю кушетки, какъ-то странно шевеля головою — какъ животное, которому солнце палитъ голову.

Учитель началъ съ нимъ разговаривать, но онъ самъ не понималъ того, что онъ говорилъ.

Внезапно онъ спросилъ, и голосъ его звучалъ хрипло: — Кто былъ при этомъ?

Ему хотѣлось сказать другое слово, но онъ сказалъ „при этомъ“.

Адельскіольдъ впервые взглянулъ на него: — Толь, — сказалъ онъ, — Толь и Эренсвердъ.

— Но если-бъ вы его видѣли, — сказалъ онъ, и казалось, точно вновь исказилось выраженіе его лица.

— Если-бъ вы его видѣли…

Внезапно голова его стала спокойной, и онъ вперилъ свои глаза въ учителя: „У него опустились руки — понимаете — у него опустились руки — вотъ такъ (и Адельскіольдъ изобразилъ это движеніе), вотъ такъ, до того еще, какъ я стрѣлялъ… до того какъ я стрѣлялъ, вы понимаете… и я стрѣлялъ… Я видѣлъ это и стрѣлялъ — какъ въ цѣль… прямо ему въ грудь“.

Учитель задумчиво глядѣлъ на лампу.

Былъ моментъ, когда казалось, будто свѣтъ ея вспыхнулъ въ его глазахъ.

— Прямо въ грудь, — повторилъ Адельскіольдъ.

И по-шведски, и по-нѣмецки, и по-французски, мѣшая языки всѣхъ странъ, которые ему были извѣстны, онъ снова принялся разсказывать, снова показывать: вотъ, вотъ такъ я стоялъ, а вотъ такъ упалъ Монтьё, „да, всѣмъ корпусомъ, грохнулся о землю, — вотъ такъ, лицомъ внизъ, лицомъ о землю — грохнулся лицомъ внизъ о землю — о землю, понимаете, о мерзлую землю“.

И онъ повторялъ безконечно, снова и снова; „Понимаете — на мерзлую землю, понимаете вы, на мерзлую землю“.

А учитель, желавшій дать своимъ мыслямъ иное направленіе, сказалъ: такъ, точно онъ старался вырвать гвоздь изъ стѣны: — Гдѣ фру Адельскіольдъ?

Казалось, будто Адельскіольдъ вздрогнулъ.

— Дома, — сказалъ онъ.

Вдругъ онъ всталъ и остановился передъ учителемъ.

А въ концѣ-концовъ чѣмъ это поможетъ, — сказалъ онъ, — ну, скажите мнѣ пожалуйста, чѣмъ это поможетъ?

Слезы текли по его щекамъ, когда онъ стоялъ передъ учителемъ.

Постепенно онъ началъ успокаиваться. Онъ сѣлъ на диванъ. Время отъ времени дрожь пробѣгала по его тѣлу.

Учитель сидѣлъ молча, не двигаясь.

Когда Адельскіольдъ снова принимался рыдать, по лицу Клода Зорэ пробѣгала дрожь.

Вода плескалась въ бассейнахъ.

И Адельскіольдъ тихо сказалъ, какъ говорятъ о томъ, что безвозвратно потеряно: — Я обладалъ ею и никогда больше не буду ею обладать.

Учитель молчалъ.

Но вдругъ Адельскіольдъ спросилъ, посмотрѣвъ черезъ столъ на Клода Зорэ: — Приходилось ли вамъ когда-нибудь терять чело вѣка, который былъ для васъ всѣмъ?

Учитель не отвѣчалъ. Тяжелые глаза его были опущены.

— А то, — продолжалъ Адельскіольдъ, хватаясь за лобъ, — мнѣ кажется, трудно понять, что это значитъ.

Потомъ онъ прибавилъ: — Если бы дохнуть свѣжаго воздуха. Выйдемте на балконъ?

— Да, идемте, — сказалъ учитель.

Они бокъ-о-бокъ поднялись по лѣстницѣ, и учитель отворилъ балконную дверь. — Туманъ стелется, — сказалъ онъ.

— Да, туманъ стелется, — повторилъ Адельскіольдъ въ томъ же тонѣ.

И они стояли рядомъ, опираясь о перила. Учитель застывшимъ взглядомъ глядѣлъ сквозь туманъ. Фонари, на площади, кидали въ ночь свой мерцающій тусклый свѣтъ и уличный шумъ, казалось, расплывался въ душномъ воздухѣ.

Но вотъ Адельскіольдъ сказалъ, и голосъ его прозвучалъ такъ, точно онъ слился съ туманомъ: — Клодъ, — сказалъ онъ, — когда всему — конецъ, тогда наступаетъ самое худшее.

— Что же именно? — спросилъ учитель.

— Тогда невольно себя спросишь — и голосъ Адельскіольда надломился, — дѣйствительно ли мы любили другъ друга.. или, быть-можетъ — она была только необходима?

— Необходима?

Клодъ Зорэ схватился за перила.

— Да, — шепнулъ Адельскіольдъ сквозь туманъ.

Учитель широко раскрылъ свои глаза: точно при свѣтѣ блеснувшей молніи, онъ въ ужасѣ увидѣлъ всю свою жизнь.

„Необходима — необходима“.

И Адельскіольдъ продолжалъ: — Когда заглянешь внутрь самого себя…

— Да, — отвѣчалъ учитель, повторяя свои мысли: — Необходима, только необходима…

— Когда поглубже заглянешь въ самого себя, — проговорилъ Адельскіольдъ, куда-то глядѣвшій сквозь туманъ.

— Да, — отвѣтилъ учитель и онъ не шевельнулся, пока мысли твердили ему: „Необходима — только необходима“.

„Необходима: вотъ въ чемъ вся суть — необходима… подруга его молодости, госпожа де-Монтрель — она была ему необходима, только необходима — чтобы помочь ему нести его крестъ…“

Адельскіольдъ молчалъ, въ то время какъ учитель стоялъ какъ колонна въ туманѣ.

И Михаэль… да, и Михаэль тоже…

Дрожь пробѣжала по тѣлу Клода Зорэ.

„Да, и онъ былъ ему необходимъ, когда все прошло и ничто больше его не удовлетворяло — необходимъ въ его келіи, въ его тюрьмѣ, необходимъ, чтобы помочь ему носить цѣпи его славы. Необходимъ, да, и Михаэль… только необходимъ. Ему необходимъ“.

Адельскіольдъ не шевельнулся. Его тѣло тряслось отъ послѣднихъ приступовъ рыданія.

А учитель проговорилъ куда-то сквозь туманъ: — И когда человѣкъ увидѣлъ самого себя…

— Ну, — Адельскіольдъ повернулъ къ нему свое подергивающееся лицо, — ну, учитель, ну — и что же тогда?

Учитель не отвѣчалъ.

Его каменное лицо вперилось въ туманъ.

— Идемте, войдемте въ комнаты, — сказалъ онъ, — ночь холодна.

И они сошли внизъ,

Учитель находился въ своей спальнѣ. Жакъ ему помогалъ: — А вѣдь у учителя, — сказалъ Жакъ, — сегодня былъ самый великій день.

Учитель поглядѣлъ въ лицо мажордому: — Можетъ-быть ты и правъ, — сказалъ онъ.

И опершись локтями о колѣна и зарывъ руки въ свою бѣлую бороду, онъ продолжалъ сидѣть на краю кровати.

— Учитель, вамъ холодно, — сказалъ мажордомъ, видѣвшій, какъ дрожали его члены.

— Да, — отвѣтилъ учитель.

— Покойной ночи.

Клодъ Зорэ долженъ былъ вновь приподняться на кровати. У него спиралось дыханіе. Казалось, сердце его переставало работать, а полураскрытымъ губамъ не хватало воздуха.