Михаэль

17.

— Учитель, учитель.

Мажордомъ стучался въ запертую дверь.

Учитель всталъ и отперъ дверь Жаку, стоявшему на порогѣ со смущеннымъ лицомъ.

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ учитель.

Мажордомъ пробормоталъ:

— Господинъ Лебланъ опять пришелъ… господинъ Лебланъ… съ картиной.

— Хорошо.

Учитель, выпрямившись, стоялъ посрединѣ комнаты: — Пускай Франсуа сейчасъ же отвезетъ ее къ господину Михаэлю. А черезъ полчаса пусть подадутъ лошадей.

— Слушаю, учитель, — пробормоталъ мажордомъ.

— И приготовь мнѣ ванну, — сказалъ учитель и отвернулся.

Дрожащія руки Жака не сразу отыскали ручку двери, когда онъ выходилъ изъ комнаты.

Учитель остановился въ нерѣшительности.

Со своими усталыми глазами и опущенными плечами онъ производилъ впечатлѣніе странника, который очутился въ новой и совершенно незнакомой ему мѣстности и не знаетъ, куда ему направить свои стопы. Потомъ онъ взялъ и отложилъ в сторону журналъ, не глядя на него, съ такимъ жестомъ, точно рисковалъ обжечь объ эту тетрадь свои большія руки. Онъ захлопнулъ чернильницу, положилъ на нее ручку, какъ человѣкъ, который приводитъ въ порядокъ свой столъ или который покончилъ съ тѣмъ, что никогда не повторится.

Вдругъ ему показалось, будто онъ видитъ передъ собой Михаэля — такимъ, какимъ онъ, бывало, сидѣлъ по вечерамъ въ первые годы и читалъ за этимъ самымъ столомъ, наклонившись при лампѣ, цѣлыми часами не мѣняя положенія.

„Михаэль“, звалъ онъ его, бывало.

Михаэль едва шевелился: „Ну“.

„Ты все читаешь“.

„Да“.

„Ну къ чему?“

„Да-а“.

„Ну къ чему?“ повторялъ онъ вопросъ.

И Михаэль глядѣлъ на него и отвѣчалъ: „Долженъ же я знать все — все то, о чемъ вы разговариваете“.

И онъ продолжалъ читать, запустивъ руки въ волосы, какъ мальчикъ, читающій „Трехъ мушкетеровъ“.

Выраженіе лица учителя измѣнилось.

„А вѣдь онъ былъ очень прилеженъ въ первые годы; онъ многому научился… многому; онъ былъ работоспособный; Монтьё всегда это утверждалъ“.

Учитель тяжело вздохнулъ: „Да, работоспособностью онъ обладалъ. Но быть-можетъ онъ и теперь работалъ — быть-можетъ онъ что-нибудь писалъ. Ему надо сперва посмотрѣть — не написалъ ли онъ чего-нибудь“.

Учитель облокотился о край стола, словно онъ усталъ послѣ долгихъ, долгихъ странствій.

Онъ опустился въ свое кресло, руки его свѣсились какъ плети; онъ вспоминалъ минувшіе годы — когда за этимъ столомъ сидѣлъ Михаэль и вырѣзалъ его „славу“ изъ всѣхъ газетъ міра, работая ножницами и клеемъ, читая вслухъ и приводя въ порядокъ свои безконечныя „Scrap Books“.

Куда онѣ могли дѣться? Вѣроятно лежатъ гдѣ-нибудь на этихъ полкахъ. Онѣ были въ красныхъ переплетахъ, онъ это помнитъ.

Клодъ Зорэ всталъ и подошелъ къ книжнымъ полкамъ: совершенно вѣрно, вотъ онѣ стоятъ, уставленныя въ рядъ. Одиннадцать штукъ… Учитель вытащилъ томъ и раскрылъ книгу: гм… то были критическіе отзывы за лѣто, когда онъ выставлялся въ Лондонѣ… Да: — какъ, бывало, Михаэль радовался всему этому.

Учитель принялся читать. Самъ онъ никогда не читалъ ихъ — этихъ панегириковъ.

„А все-таки встрѣчались люди (Клодъ Зорэ сѣлъ и продолжалъ читать), люди, разсуждавшіе сознательно, разгадавшіе его по настоящему… люди, уловившіе истинный смыслъ…

Клодъ Зорэ продолжалъ перелистывать книгу и слезы заблестѣли на его странно потухшихъ старческихъ глазахъ, прикованныхъ къ строкамъ книги: „Въ современномъ искусствѣ, Клодъ Зорэ стоитъ особнякомъ, гордымъ и одинокимъ, и въ борьбѣ за великую красоту у него только одинъ соратникъ: его геній“.

Слезы текли по желтымъ щекамъ учителя, какъ роса по увядшимъ листьямъ; онъ продолжалъ читать. Но вдругъ онъ всталъ и отодвинулъ отъ себя книгу.

То былъ Жакъ, доложившій, что ванна готова.

— Благодарю, — сказалъ учитель, отвернувшись лицомъ, и когда Жакъ вышелъ, онъ снова поставилъ книгу на мѣсто. Онъ отправился въ спальню, раздѣлся и отворилъ дверь въ ванную комнату. Спустившись по тремъ ступенькамъ, онъ легъ и растянулся въ теплой водѣ. Ему казалось, что ванна смягчаетъ какую-то боль въ его тѣлѣ или освобождаетъ его отъ утомленія, которое онъ чувствовалъ во всѣхъ своихъ членахъ.

Слѣдовало бы писать, не переставая — писать и писать, пока не наступитъ день, когда кисть выпадетъ изъ мертвой руки.

Учитель поднялъ глаза и они упали на мраморный фризъ ванной комнаты. Давно онъ не смотрѣлъ на этотъ фризъ: купающіяся тѣла римлянъ были превосходны. Дюбуа слѣдовало бы держаться своихъ фресокъ. Краски всегда какъ-то умирали подъ его кистью.

Клодъ Зорэ, не отрываясь, глядѣлъ на фризъ Поля Дюбуа.

„Эти римляне перерѣзали себѣ жилы — перерѣзали ножомъ, и кровь стекала въ теплую воду: медленно стекала въ теплую воду“.

Учитель закрылъ глаза.

Своимъ могучимъ тѣломъ онъ походилъ на водяного, подъ зеркальной водной поверхностью.

„И кровь окрашивала воду въ розовый цвѣтъ, который, постепенно, становился темно-краснымъ…“

Клодъ Зорэ раскрылъ глаза. Казалось, будто глазъ его — глазъ художника — любовался этимъ сгущавшимся цвѣтомъ крови.

На работы Михаэля хотѣлось ему взглянуть. Теперь уже, навѣрно, онъ научился писать женщину — всю, цѣликомъ.

Учитель вышелъ изъ ванны и передъ зеркаломъ вытиралъ свое тѣло. Теплыми лохматыми полотенцами онъ растиралъ свои мускулистые члены, и кровь быстрѣе заструилась въ его жилахъ. Ему хотѣлось доказать, что онъ не умеръ, что онъ живъ. Найдется еще свободная стѣна въ Люксенбургѣ, пускай Давидъ одинъ виситъ въ своемъ Луврѣ.

Онъ одѣлся и вошелъ въ гостиную. Остановился на ступеняхъ золоченой лѣстницы, которая вела въ мастерскую, и окинулъ взглядомъ свой большой залъ — измѣряющимъ, взвѣшивающимъ взглядомъ, какимъ крестьянинъ обводитъ свои засѣянныя поля, свои воздѣланныя пашни.

Онъ хотѣлъ пройти дальше, когда Жюль доложилъ, что экипажъ поданъ.

— Хорошо, — отвѣтилъ онъ, и прошелъ черезъ вестибюль, мимо мажордома, на лицѣ котораго дрогнули морщины; онъ кивнулъ кучеру, передъ тѣмъ какъ сѣсть въ экипажъ.

Онъ проѣхалъ черезъ Тюльерійскій дворъ и черезъ мостъ. Спокойно отвѣчалъ на поклоны, когда ему кто-нибудь кланялся. На набережной онъ громко крикнулъ „здравствуйте“ знакомому букинисту, у котораго постоянно покупалъ старыя гравюры, и покатилъ дальше, высоко выпрямившись на своемъ сидѣніи.

Но когда онъ завидѣлъ рѣшетку Михаэлева дома, онъ весь задрожалъ — и выходя, онъ вынужденъ былъ опереться о край экипажа.

Онъ прошелъ черезъ садъ и позвонилъ у запертой двери дома.

Прибѣжалъ молодой слуга: съ такимъ блѣднымъ лицомъ и такой смущенный, что съ трудомъ отперъ дверь.

— Да, это я, — сказалъ учитель.

Онъ вошелъ въ переднюю, гдѣ увидѣлъ „Побѣдителя“ прислоненнымъ къ стѣнѣ, завернутаго въ зеленое сукно: и волна крови ударила ему въ лицо.

Слуга, который чувствовалъ какъ дрожали его колѣни, вздумалъ было взбѣжать по лѣстницѣ.

— Вы останетесь здѣсь, — сказалъ учитель, посмотрѣвъ ему въ лицо.

И слуга остался на мѣстѣ, а учитель, обойдя его, поднялся въ комнаты.

Онъ отворилъ дверь и вошелъ въ гостиную. Онъ переводилъ свой взглядъ съ одной стѣны на другую: словно искалъ картину, о которой впередъ зналъ, что ея не существуетъ. Онъ оглядѣлъ комнату шаха и поднялъ золотое шитье, точно взвѣшивая его въ своей рукѣ. Онъ минуту колебался, остановившись передъ винтовой лѣстницей. Его безжизненный взглядъ упалъ на танцующихъ амуровъ, которые рѣзвились со своими красивыми факелами. Затѣмъ онъ поднялся наверхъ.

Онъ однимъ толчкомъ распахнулъ дверь въ мастерскую и на мгновеніе остановился на порогѣ, сверкавшаго какъ солнце, великолѣпнаго покоя.

И онъ вошелъ, и спокойно, какъ оцѣнщикъ на аукціонѣ, началъ осматривать одинъ за другимъ наброски на стѣнахъ; и онъ осмотрѣлъ всѣ знакомые ему наброски.

Онъ не нашелъ между ними новыхъ.

Ни одного.

Но онъ продолжалъ искать.

По стѣнамъ, за занавѣсками, за нормандскими сундучками онъ искалъ этюды Пуаси, Сэнъ-Жермена, Версаля. Онъ хотѣлъ найти хоть одинъ-единственный этюдъ изъ тѣхъ мѣстностей, о которыхъ Михаэль говорилъ, что онъ тамъ пишетъ этюды.

Онъ не нашелъ ни одного.

Стало-быть Михаэль говорилъ неправду.

Какъ сраженный рыцарь, съ трудомъ плетущійся въ своемъ вооруженіи, Клодъ Зорэ медленно переходилъ отъ мольберта къ мольберту и останавливался передъ почти чистыми подрамками, до которыхъ, повидимому, и не дотрагивались кистью.

Но внезапно онъ сорвалъ съ гвоздя палитру и принялся рыться своимъ большимъ пальцемъ въ пыли красокъ: точно бередилъ открытую рану, отъ которой страдало его собственное тѣло.

Рука его неожиданно коснулась ручки кардинальскаго кресла и онъ сѣлъ. Его правая рука упала ему на колѣно — точно она выронила посохъ.

Онъ поднялъ свою опущенную голову и посмотрѣлъ кругомъ какъ на пепелище — и изъ груди его вырвались надтреснутые стоны, походившіе на жалобный визгъ собаки.

Потомъ онъ всталъ, и его тяжелый взглядъ упалъ на кресло, на которомъ онъ сидѣлъ.

И тамъ, на золотой рѣзбѣ спинки, онъ увидѣлъ нѣсколько длинныхъ свѣтлыхъ волосъ; и въ дикой злобѣ, обуявшей все его существо, извергая изъ сдавленнаго горла кабацкія ругательства, онъ одинъ за другимъ вырывалъ эти волосы, и каждый изъ нихъ осыпалъ площадной бранью, бранью своей мужицкой родины.

И въ дикомъ неистовствѣ онъ бросился на вѣчнаго пѣвца, на „Флорентинца“ и схватилъ его за горло, словно собирался сдавить его поющую бронзовую шею.

Но внезапно, приведенный въ себя прикосновеніемъ холодной бронзы, онъ выпрямился и пошелъ дальше.

Онъ отворилъ дверь въ спальню и увидѣлъ покрытую шелковымъ одѣяломъ кровать, а въ гардеробной — висѣвшія на вѣшалкѣ нижнія юбки княгини Цамиковой; онъ позвонилъ.

Вошелъ слуга со странно пригнутой головой, словно онъ ждалъ удара по плечу.

— Принеси сюда „Побѣдителя“, — сказалъ учитель, стоявшій возлѣ кровати Михаэля.

— Слушаю, маэстро.

— Пускай кучеръ поможетъ.

— Слушаю, маэстро.

— И принеси лѣстницу.

— Слушаю, маэстро, — отвѣчалъ лакей, у котораго двоилось передъ глазами.

Учитель остался дожидаться, не сходя съ мѣста.

Они вошли, втаскивая громадную картину.

— Теперь лѣстницу, — сказалъ учитель, который все еще не сходилъ съ мѣста.

Они дрожащими руками принесли лѣстницу.

— Тамъ она должна висѣть, — сказалъ учитель и поднялъ руку, указывая на мѣсто надъ кроватью.

— Есть у васъ гвозди?

— Да, маэстро.

— А молотокъ?

— Да, маэстро.

— Отлично.

Учитель все еще стоялъ, не шевелясь.

Слуга взобрался на лѣстницу. Но молотокъ въ его дрожащей рукѣ не попадалъ по гвоздю.

Учитель стоялъ все на томъ же самомъ мѣстѣ.

— Что ты вертишь молоткомъ? — сказалъ онъ, — ударь какъ-слѣдуетъ.

Слуга ударилъ.

Но онъ попалъ на дерево въ стѣнѣ, и ударъ прозвучалъ такъ глухо, точно пришелся по крышкѣ.

— Ударь какъ-слѣдуетъ.

— Слушаю, маэстро, — и молотокъ опять ударилъ возлѣ гвоздя.

— Пусти, я самъ, — сказалъ учитель. — Дай сюда молотокъ.

И онъ взобрался на лѣстницу и вбилъ гвоздь: какъ-будто заколачивалъ его въ бревно.

— Вотъ такъ, — сказалъ онъ и спустился съ лѣстницы. — Повѣсьте картину.

Они повѣсили ее и спустились внизъ, въ то время какъ учитель, не шевелясь, стоялъ возлѣ кровати.

— Отлично, — сказалъ онъ, — теперь она виситъ на мѣстѣ.

И обратившись къ кучеру, онъ сказалъ: Поѣдемъ домой, Денисъ.

Учитель прошелъ черезъ комнаты и вернулся къ своему экипажу.

Снова проѣзжалъ онъ по набережной, высоко выпрямившись на своемъ сидѣніи, облокотившись руками о край экипажа. Ученики, возвращавшіеся изъ школъ живописи, привѣтствовали его, снимая шляпы.

Такъ онъ доѣхалъ до моста, гдѣ Клодъ Зорэ повернулъ голову: въ проѣзжавшей мимо него каретѣ, за окномъ, въ нѣсколькихъ метрахъ отъ себя, онъ увидѣлъ господина де-Монтьё, наклонившагося надъ фру Адельскіольдъ и державшаго ея руку въ своей рукѣ.

Въ первый моментъ онъ не понялъ — онъ, слышавшій разговоры, и тѣмъ не менѣе не слышавшій ихъ.

Затѣмъ онъ поднялся: стоя въ своемъ экипажѣ, со сжатыми кулаками, онъ безжизненнымъ взглядомъ слѣдилъ за удалявшейся каретой господина Монтьё, — съ раскрытыми губами, словно на нихъ замерли проклятія.

И вновь садясь, онъ заговорилъ, глянувъ въ прозрачную лазурь (какъ-будто его глухой и нестерпимой боли не хватало воздуха, какъ-будто ему было необходимо на чемъ-нибудь сорвать свой гнѣвъ), заговорилъ такъ громко, что грохотъ экипажа не въ силахъ былъ заглушить его голоса, — извергая потокъ площадной брани на Монтьё и на его возлюбленную, на его любовницу.

Онъ проѣзжалъ Тюльерійскимъ дворомъ, и онъ внезапно опять успокоился, точно на него подѣйствовали каменныя спокойныя громады дворцовъ.

Онъ пріѣхалъ домой и въ вестибюлѣ привѣтливо кивнулъ мажордому.

— Пусть накрываютъ, — сказалъ онъ и поднялся наверхъ.

Мажордомъ доложилъ, что обѣдъ готовъ, и учитель сѣлъ за столъ. Мажордомъ самъ прислуживалъ, самъ вносилъ и выносилъ блюда. Учитель ѣлъ, какъ человѣкъ, голодавшій въ продолженіе двадцати четырехъ часовъ.

— Принеси побольше вина, — сказалъ онъ.

— Слушаю, маэстро.

Мажордомъ принесъ еще бутылку; учитель наполнялъ свой стаканъ и пилъ — пилъ, какъ человѣкъ, который думаетъ не о вкусѣ вина, а только о томъ, какъ бы его побольше выпить, а мажордомъ, испуганный, смущенный, изъ угла наблюдалъ за его лицомъ.

Учитель всталъ изъ-за стола.

Онъ медленно поднялся по лѣстницѣ въ мастерскую и еще выше: тамъ онъ отворилъ дверь на балконъ.

Высоко закинувъ голову, онъ обвелъ взглядомъ Тюльерійскій садъ. На статуи, на деревья, на фонари — легли тяжелые сѣрые туманы, послѣ жаркаго дня подымавшіеся отъ раскаленной почвы и сливавшіеся съ заревомъ заката, который уже блестѣлъ на крышахъ Лувра.

Учитель скрестилъ руки.

Его взглядъ былъ устремленъ на контуры каменныхъ великановъ, дрожавшихъ въ атмосферѣ душныхъ сумерекъ, и линіи Лувра словно колебались въ раскаленномъ воздухѣ.

Учитель все еще стоялъ неподвижно. Его сѣдѣющая борода свѣтилась въ темнотѣ.

Потомъ онъ вошелъ въ комнаты.

На лѣстницѣ онъ чуть не упалъ; онъ взмахнулъ руками, инстинктивно стараясь за что-нибудь удержаться. Казалось, будто всѣ жилы, всѣ суставы его тѣла причиняли ему боль, мучили его. Онъ съ трудомъ спустился по своей лѣстницѣ, какъ-будто на его плечахъ лежала тяжесть. И въ мозгу его было пусто, словно въ немъ исчезли всѣ мысли — всѣ кромѣ одной: пускай онъ забудетъ. Пускай онъ будетъ мертвымъ для самого себя, мертвымъ и забытымъ.

Онъ вошелъ въ свою спальню и раздѣлся.

Онъ налилъ въ стаканъ бѣлаго соннаго эликсира и выпилъ. Но боль, сжигавшая его сердце, казалось, высыпала наружу и покрыла сыпью его гигантское тѣло, — и такъ его мучила, точно его кололи булавками.

Въ полуснѣ онъ снова поднялся, снова наполнилъ стаканъ и выпилъ его залпомъ, какъ человѣкъ, котораго мучаетъ жажда.

Затѣмъ онъ упалъ безъ сознанія.

Мажордомъ осторожно подкрался по мягкому ковру, остановился возлѣ кровати и глядѣлъ на учителя.

Черты лица были спокойны.

Легкая пѣна легла на полуоткрытыя губы.

Мажордомъ потихоньку вышелъ изъ комнаты. Онъ бодрствовалъ на своей койкѣ, пока не забрезжило утро.