Михаэль

24.

Учитель стоявшій въ гостиной у подножья лѣстницы, протягивалъ руку каждому изъ своихъ гостей. Онъ сдѣлалъ два шага навстрѣчу вдовствующей герцогини де-Монтьё.

Взявъ подъ руку Клода Зорэ, она поспѣшно проговорила: — Вы не видали моего сына?

И учитель отвѣчалъ, причемъ въ его голосѣ, казалось, прозвучало такое же безпокойство: — Нѣтъ, пока нѣтъ.

И онъ тутъ же прибавилъ: — Но, вѣроятно, онъ скоро придетъ.

Они съ трудомъ могли пройти по лѣстницѣ, гдѣ шелковые шлейфы дамъ пестрымъ потокомъ сливались другъ съ другомъ, и гдѣ мужчины, стараясь дать дорогу, еще болѣе увеличивали толкотню.

Всѣ разговаривали: и наверху и внизу, кивали и кланялись; французскій языкъ пѣвучей волной заглушалъ всѣ остальныя нарѣчія и навстрѣчу имъ, изъ дверей мастерской,

донесся колеблющійся гулъ, похожій на отдаленный гулъ гимна.

На лѣстницѣ ихъ встрѣтилъ Чарльсъ Свитъ, блѣдный, взволнованный, какъ на своихъ собственныхъ лекціяхъ въ Сорбоннѣ; протиснувшись впередъ, онъ сказалъ, не замѣчая герцогини: — Клодъ, Клодъ, ты все свершилъ. — И своей лѣвой рукой онъ крѣпко стиснулъ руку учителя.

Фру Моргенстіернё, постоянно разговаривавшая тономъ выше другихъ, крикнула съ лѣстницы секретарю австрійскаго посольства: — Послушайте, куда дѣвался Толь? Ровно въ два часа онъ долженъ былъ ждать меня въ вестибюлѣ.

И завидѣвъ внезапно Клода Зорэ, который повернулъ голову, она сказала: точно выпаливъ: — Смотрите, вонъ маэстро.

Взгляды всѣхъ мгновенно повернулись на Клода Зорэ, а толпа сжалась, чтобы дать возможность пройти въ мастерскую — ему и герцогинѣ. На порогѣ стояли двѣ американки, передъ обѣдомъ уже нацѣпившія свои брилліанты; онѣ протѣснились впередъ, загородивъ собою дверь въ мастерскую и своими маленькими аппаратами, скрытыми въ кружевахъ у таліи, сфотографировали Клода Зорэ и герцогиню.

Учитель вошелъ въ свою мастерскую, и въ то время когда онъ отвѣшивалъ поклонъ герцогинѣ и всѣ тянулись взглянуть на него, — въ помѣщеніи на секунду воцарилась тишина; но вотъ изъ трехъ сотъ глотокъ вырвался одинъ сплошной крикъ „виватъ“, ширившійся какъ нарастаніе тріумфа Клода Зорэ.

Учитель наклонилъ голову, но такъ мало, что это едва было замѣтно. Только сердце его громко и неравномѣрно билось въ его груди.

Снова раздались крики „виватъ“, и толпа хлынула къ трибунѣ, откуда надлежало смотрѣть на картины; два репортера, прислонившіе свои записныя книжки къ доскамъ эстрады, заносили имена.

Господинъ Лебланъ, сновавшій всюду съ выраженіемъ почти робкаго подобострастія, чуть не наскочилъ на представителей прессы: — Не правда ли, не правда ли, вотъ сюрпризъ. Прямо чудовищный сюрпризъ.

— Но, — прибавилъ онъ, — Клодъ Зорэ преподнесетъ намъ еще много сюрпризовъ — пока, и выраженіе его лица внезапно измѣнилось, пока въ одинъ прекрасный день онъ не сойдетъ съ ума.

Клодъ Зорэ прошелъ мимо двухъ бельгійскихъ художниковъ, погруженныхъ въ созерцаніе „Іова“; казалось, они взирали на алтарь.

И не узнавая того, кто написалъ его, они повторяли безпрестанно: „Откуда у него эти изжелто-сѣрыя краски, откуда у него эти краски, которыми онъ его написалъ?“

Герцогиня де-Монтьё остановилась передъ австрійскимъ министромъ и послѣ привѣтствія она спросила — и взглядъ ея все время скользилъ по залу: — Не видали ли вы моего сына? Я прямо не могу понять, куда онъ запропалъ.

— Нѣтъ, я его не видѣлъ, — сказалъ министръ, отвѣшивая поклонъ госпожѣ де-Монтьё: такъ, словно онъ кланялся женщинѣ, владычествовавшей надъ Франціей.

И повернувшись къ картинамъ учителя, министръ прибавилъ: — Герцогиня, геній Франціи остается непревзойденнымъ.

Госпожа де-Монтьё устремила свой взглядъ на „Іова“, который, казалось, зашевелился подъ своимъ платкомъ; и она сказала такъ, словно голосъ отказывался ей служить: — Да, Виндишгрецъ, это ужасно.

Министръ, у котораго на глазахъ умирала его собственная семья, продолжалъ смотрѣть на картину: — Этотъ платокъ, — сказалъ онъ, — прикрываетъ человѣка, который все потерялъ.

Госпожу де-Монтьё охватила дрожь: — Да, — произнесла она едва слышно. Она все еще продолжала стоять возлѣ министра, съ глазами, устремленными на „Іова“; ея вдовья вуаль окутывала ее какъ плащъ.

Всѣ кругомъ разговаривали, и всѣ нарѣчія сливались другъ съ другомъ.

Двое венгерцевъ остановились передъ Исаіемъ, жестикулировали руками, говорили о Мункаччи и о его „Христосъ передъ Пилатомъ“, а двѣ дамы въ это время добрались до балюстрады и съ полуоткрытыми губами, за обшитыми блесткой вуалями, любовались прекрасными формами „Истины“.

Скандинавцы стояли посрединѣ зала, среди нихъ громче всѣхъ говорили норвежцы, наполняя залу своими звонкими голосами. Фру Моргенстіернё, которая въ своемъ расшитомъ золотомъ лифѣ, казалась выше почти всѣхъ мужчинъ, проговорила смѣясь: — Да, господа, мы, остальные, можемъ сложить свои кисти.

А одинъ датчанинъ, жиденькая бородка котораго напоминала выдернутыя нити нервовъ, замѣтилъ, сжимая свои похолодѣвшія отъ волненія руки: — Этотъ человѣкъ превзошелъ теперь самого себя.

Фру Моргенстіернё повернула голову, и взглядъ ея упалъ на фру Адельскіольдъ, вошедшую подъ руку съ секретаремъ австрійскаго посольства.

— Вотъ фру Адельскіольдъ, — сказала она, сдѣлавъ ей навстрѣчу нѣсколько шаговъ.

Фру Адельскіольдъ поклонилась сѣверянамъ, какъ-то странно нагибая голову, автоматически какъ кланяются изъ своихъ экипажей лица королевскаго дома. Фру Моргенстіернё спросила ее: — Вы не видали графа Толь?

— Нѣтъ, я его не видѣла, — отвѣтила фру Адельскіольдъ; и протянувъ Фру Моргенстіернё свою руку, она прошла дальше подъ руку съ австрійцемъ.

Какъ только она ушла, маленькій датчанинъ, все время облизывавшій себѣ губы, замѣтилъ: — Да гдѣ же сегодня Адельскіольдъ?

— Совершенно вѣрно, гдѣ же Адельскіольдъ? — подхватили другіе, громко выкрикивая его фамилію.

— Да не кричите же такъ, — сказала фру Моргенстіернё, схвативъ одного изъ нихъ за руку.

И въ то же мгновеніе ее пронзила мысль: вчера его также не было дома — вчера, въ пріемный день, его не было.

И она сдѣлала нѣсколько шаговъ, точно собираясь послѣдовать за фру Алисой — и снова остановилась, съ растеряннымъ вглядомъ обращаясь къ молодому бергенцу: — Здѣсь вы можете познакомиться со всѣмъ Парижемъ.

Фру Адельскіольдъ подошла къ княгинѣ Заганъ, которая, прервавъ свой разговоръ съ секретаремъ посольства, внезапно обратилась къ ней съ улыбкой, едва скользнувшей по ея губамъ: — А гдѣ же господинъ де-Монтьё? Его мать только-что спрашивала о немъ.

Княгиня продолжала смотрѣть на фру Адельскіольдъ, которая спросила улыбаясь: — Герцогиня дѣйствительно пріѣхала изъ Версаля? Это, вѣроятно, очень обрадовало маэстро.

И повернувъ голову на „Іова“ и взглянувъ на него такими глазами, которые, какъ у слѣпого, уже не способны были видѣть, она сказала: — Что за чудесныя краски!

Къ ней подошелъ Чарльсъ Свитъ — раскланивавшійся направо и налѣво, задыхавшійся отъ тріумфа, точно это была его собственная побѣда: — Не хотите ли вы подняться на трибуну? — сказалъ онъ и провелъ дамъ черезъ толпу.

Фру Моргенстіернё неподвижно стояла въ группѣ скандинавцевъ, не отрывая своего взгляда отъ шеи фру Адельскіольдъ.

Тѣснота увеличивалась и нарѣчія всего міра сплетались въ жаркомъ воздухѣ мастерской.

Двое испанцевъ, цѣлуя учителя въ щеки, говорили: Benlliure у Gil превзойденъ, Ulpiano Checa умеръ“, и заговоривъ о „Скачкахъ въ Римѣ“, они продолжали цѣловать учителя.

Чарльсъ Свитъ не могъ протискаться па

трибунѣ, на которой всѣ толпились — всѣ желали видѣть.

Три американки загородили входъ на лѣстницу, а рисовальщикъ изъ Чикаго за ихъ спиною дѣлалъ, въ это время, наброски для своей газеты.

Наконецъ Чарльсу Свиту посчастливилось протѣсниться сквозь толпу и остановившись впереди, какъ-разъ посрединѣ трибуны, онъ сказалъ: — Да, вотъ откуда необходимо смотрѣть.

И облокотившись о перила, фру Адельскіольдъ сказала, все такъ же улыбаясь (точно ей было трудно отдѣлаться отъ своей улыбки): — Да, ихъ слѣдуетъ смотрѣть отсюда, — повторяя слова, почти не проникавшія въ ея сознаніе.

Чарльсъ Свитъ повернулъ голову при странномъ звукѣ ея голоса: — Идемте, сударыня, — сказалъ онъ, — здѣсь положительно невыносимо.

Фру Адельскіольдъ не тронулась съ мѣста. Руки ея схватились за перила.

Внизу, въ толкотнѣ зала, она увидѣла герцогиню де-Монтьё, глаза которой все еще что-то тщетно и испуганно искали въ залѣ.

— Идемте? — повторилъ Свитъ.

И ноги фру Адельскіольдъ пришли въ движеніе.

Чарльсъ Свитъ взглянулъ на сотни толпившихся людей — среди которыхъ выдѣлялся Клодъ Зорэ, неподвижный, съ бѣлой бородой на могучей груди. Молодая дама, слѣдившая за его взглядомъ, невольно положила руку на плечо Свита: — Какъ онъ долженъ быть счастливъ, какъ онъ долженъ быть счастливъ, — сказала она, ударивъ ладонями, точно аплодируя.

— Франція должна быть счастлива, — отвѣтилъ Свитъ.

— Да, это правда, — сказала молодая дѣвушка съ широко-открытыми глазами.

Молодая англичанка подошла къ учителю, и поднявшись на цыпочки, она съ быстротою молніи поцѣловала золотую лавровую вѣтвь и приколола ее къ груди учителя: „Смотрите, смотрите“, крикнули тѣ, которые видѣли это съ трибуны, и громкое браво прозвучало надъ всѣмъ помѣщеніемъ.

Но Чарльсъ Свитъ вновь обернулся къ фру Адельскіольдъ, и когда они спускались по ступенькамъ эстрады, онъ сказалъ, взглянувъ на нее: — Знаете, фру Адельскіольдъ, я никогда не могу о васъ подумать, не вспомнивъ вашу боязнь смерти.

Фру Адельскіольдъ раскрыла губы и не сразу подыскала слова: — Вы такъ часто обо мнѣ думаете? — сказала она и повернулась къ русскому дипломату: онъ только что вернулся изъ Вѣны и привезъ ей тысячу поклоновъ отъ ея кузена-князя, пражскаго епископа.

— Да, — сказала фру Адельскіольдъ, у которой дрогнули углы рта, — дѣтьми мы часто играли другъ съ другомъ.

— Онъ сдѣлался однимъ изъ первыхъ прелатовъ Австріи, — сказалъ русскій посланникъ.

— Да, онъ нашелъ утѣшеніе въ вѣрѣ, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, на мгновеніе потупивъ глаза.

Но внезапно оба они повернули головы: всѣ присутствовавшіе привѣтствовали учителя, сливая свои крики — какъ въ могучій порывъ вѣтра; eljen съ eviva, hoch и cheers, и ура — все мѣшалось другъ съ другомъ.

Наступая на шлейфы дамъ, толкая локтями мужчинъ, Чарльсъ Свитъ подбѣжалъ къ Клоду Зорэ и проговорилъ, пожимая ему руку: „Клодъ, Клодъ“.

Больше онъ не находилъ словъ.

И учитель поднялъ глаза, въ то время какъ крики привѣтствія отражались отъ стѣнъ и отъ потолка: — Гдѣ Михаэль? — коротко спросилъ онъ и снова потупилъ свой взглядъ.

У Чарльса Свита опустилась рука; въ это время къ учителю подошелъ длинный англичанинъ въ сѣромъ костюмѣ и отвѣсивъ поклонъ, проговорилъ сухимъ голосомъ: „Господинъ Клодъ Зорэ, сегодня намъ стыдно, что господинъ Пинеро — англичанинъ“.

Клодъ Зорэ сжался, точно отъ физической боли; и когда онъ увидѣлъ фру Адельскіольдъ, которая въ этотъ моментъ шла къ нему, онъ сказалъ съ интонаціей, сразу выдавшей, кого онъ написалъ — какъ Исаію: — Вы здѣсь, madame?

Волна крови ударила въ лицо фру Адельскіольдъ.

И согнувъ шею, — какъ согнула бы ее княгиня де-Роганъ на балу въ гофбургѣ передъ монархомъ, она спокойно отвѣтила, и только руки ея дрожали: — Да, господинъ Зорэ — чтобы передать вамъ поклонъ отъ моего мужа.

Фру Моргенстіернё, въ продолженіе всего времени не выпускавшая изъ виду фру Адельскіольдъ, внезапно протѣснилась впередъ и схватила ее за руку: — Послушай, — сказала она, — и въ первый разъ она обратилась къ Алисѣ Адельскіольдъ на „ты“, — давай, останемся вдвоемъ.

Вдругъ, сквозь толпу, къ учителю протѣснился мажордомъ со своей широкой домовой цѣпью на груди и что-то шепнулъ ему на ухо.

И учитель послѣдовалъ за нимъ, съ спокойнымъ лицомъ, выпрямившись пройдя черезъ толпу къ двери, на порогѣ которой ждалъ Его Императорское Высочество.

Учитель поклонился, опустивъ глаза, и молодой Великій Князь проговорилъ съ улыбкой, скрывавшей почти печаль въ чертахъ его лица: — Маэстро, вы позволите мнѣ войти, не будучи приглашеннымъ? Господинъ министръ, — и онъ указалъ на министра изящныхъ искусствъ республики, — былъ такъ добръ повѣрить, что мнѣ не будетъ отказано.

Клодъ Зорэ вновь потупилъ рѣсницы передъ молодымъ человѣкомъ и сказалъ: — Мнѣ доставляетъ удовольствіе, Ваше Высочество, когда на мои картины смотрятъ тѣ, кто ихъ понимаетъ.

И когда всѣ, привѣтствуя и кланяясь, сжались, освобождая узкій проходъ, Клодъ Зорэ провелъ молодого человѣка и министра на возвышеніе: — а говоръ умолкалъ, медленно умолкалъ.

Молодой князь устремилъ свои синіе глаза на Іова, потомъ медленно перевелъ ихъ на Исаію, а отъ него — на золотую колесницу истины. И бѣлые зубы его невольно впились въ темно-красную губу.

Затѣмъ онъ произнесъ, очень тихо: — Маэстро, вы разрѣшаете мнѣ молчать?

И тронутый чѣмъ-то въ голосѣ молодого человѣка, Клодъ Зорэ порывисто сжалъ его руку и сказалъ: — Да.

И внезапно, въ то время какъ всѣ лица были повернуты къ нему — раздался единый ликующій крикъ, въ которомъ слились „ура“ всѣхъ странъ, ударяясь о стѣну, затопляя его творенія — и въ вибрировавшемъ воздухѣ ожили вѣщіе уста Исаіи и, казалось, сорвалась съ холста готовая врѣзаться въ толпу золотая колесница истины… а Іовъ прикрылъ свои изверженія.

И внезапно, охваченный единой мыслью, что Михаэль, его сынъ, долженъ раздѣлить съ нимъ побѣду, учитель нагнулся къ Чарльсу Свиту, стоявшему у подножья трибуны и шепнулъ ему: — Приведи Михаэля.

Чарльсъ Свитъ крикнулъ сквозь шумъ молодому Монтескью: — Приведи Михаэля.

И въ то время какъ нарастали и вновь падали привѣтственные возгласы, друзья дома кричали черезъ залъ и внизъ по лѣстницѣ, все громче и громче: „Михаэль, Михаэль“, такъ что призывный звукъ этотъ прорѣзалъ общій гулъ ликованія, подобно быстро веденому ножу, прорѣзающему кусокъ полотна.

Глаза учителя были прикованы къ двери. И отвѣшивая поклонъ, онъ низко нагнулся — чтобы никто не видѣлъ его лица.

Въ колеблющейся сутолокѣ, фру Адельскіольдъ, опиравшаяся на руку фру Моргенстіернё, внезапно очутилась передъ герцогиней де-Монтьё,

Герцогиня нѣжно дотронулась до руки фру Адельскіольдъ: — Не знаете ли вы, — сказала она и голосъ ея звучалъ какъ у старой старушки, — гдѣ мой сынъ?

Фру Адельскіольдъ молчала въ продолженіе секунды и за высокимъ кружевнымъ воротникомъ, казалось, двигалась ея шея — точно она что-то глотала.

Потомъ она проговорила, потупивъ глаза: — Не знаю.

И въ то время какъ замирали привѣтственные возгласы — онѣ стояли посреди толпы, другъ противъ друга, какъ двѣ колонны.

Великій Князь спустился въ залъ. Шагая возлѣ министра, онъ разговаривалъ съ однимъ изъ членовъ академіи.

И улыбнувшись — какъ человѣкъ, который, несмотря на молодость, уже много видѣлъ въ своей жизни, онъ сказалъ: — Сегодня міръ вѣнчалъ художника скорби.