Михаэль

20.

Прошло три мѣсяца.

Учитель работалъ, не отдыхая.

Послѣ обѣда являлся Адельскіольдъ и дожидался въ передней, какъ собака, которая ждетъ передъ дверью. Учитель сходилъ внизъ и они ѣздили на зимніе бульвары, плечо къ плечу, молча, но все же вмѣстѣ.

— Прощай, Зорэ, — говорилъ Адельскіольдъ, когда выходилъ изъ экипажа, и, согнувшись, какъ онъ это привыкъ дѣлать въ послѣднее время, онъ отправлялся домой.

Учитель завтракалъ и обѣдалъ въ своей мастерской.

Онъ спрашивалъ: — Господинъ Михаэль здѣсь?

— Да, маэстро, — отвѣчалъ мажордомъ.

— Кланяйся ему, — говорилъ учитель.

— Маэстро, вы мало кушаете, — замѣчалъ Жакъ.

Клодъ Зорэ отвѣчалъ: — Не могу, я долженъ работать.

И мажордомъ уносилъ блюда.

Время отъ времени являлся Чарльсъ Свитъ.

Онъ подымался наверхъ, въ пустую гостиную и ходилъ тамъ взадъ и впередъ, пока снова не уходилъ.

Однажды, когда онъ опять пришелъ, учитель отворилъ дверь въ мастерскую: — Это ты? — сказалъ онъ, вставъ на порогѣ. — Теперь я окончилъ, ты можешь взглянуть.

Точно бѣлымъ пламенемъ скользнула блѣдность по лицу Свита: — Благодарю, — проговорилъ онъ.

И онъ поднялся по лѣстницѣ, вошелъ въ мастерскую, и остановился передъ тремя картинами.

— Это Іовъ, — сказалъ учитель.

И Чарльсъ Свитъ увидѣлъ на изжелто-сѣромъ полѣ, подъ изжелто-сѣрымъ небомъ, что-то вдребезги разбитое, — напоминавшее расколоченный глиняный кувшинъ, покрытый платкомъ, — что-то мертвое, но еще сохранившее признаки жизни.

— Это Исаія, — сказалъ учитель, указывая на слѣдующую картину.

Чарльсъ Свитъ, все съ тѣмъ же блѣднымъ лицомъ, остановился передъ пророкомъ, который, стоя на скалѣ, со скрещенными на груди руками, возвѣщалъ народу проклятіе Господа, а къ ногамъ его, казалось, подымались испаренія отъ толпившихся внизу дикихъ ордъ, и темной тучей заволакивали плащъ его.

И учитель указалъ на третью картину: — А это — истина, — сказалъ онъ.

Юноша, темные волосы котораго короной красовались на головѣ, бокъ-о-бокъ со свѣтлой и прекрасной женщиной, побѣдно выпрямившись, правилъ конями золотой колесницы, катившей по облакамъ; и облака эти напоминали вуали, окутавшія собою мощныя тѣла закованныхъ гигантовъ — темныя облака, окаймленныя кровавой каймой.

Чарльсъ Свитъ не сказалъ ни слова.

Только долгій взглядъ его медленно переходилъ съ картины на картину; онъ стоялъ блѣдный отъ глубокаго уваженія передъ в е л и ч а й ш и м ъ, — а можетъ-быть и блѣдный отъ страданія.

Затѣмъ онъ проговорилъ, и нёбо его было сухо: — Клодъ Зорэ, теперь ты этого достигъ.

Учитель отвѣтилъ не сразу. Затѣмъ онъ сказалъ: — Кто можетъ знать.

Но вскорѣ же прибавилъ, голосомъ, звучавшимъ какъ лопнувшая струна: — Но теперь я, по крайней мѣрѣ, жилъ, Чарльсъ.

И онъ отвернулся.

Но вскорѣ онъ опять повернулъ голову: — Эти картины я выставлю, — сказалъ онъ.

— Выставишь? Гдѣ?

— Здѣсь, — отвѣчалъ учитель, — здѣсь въ Парижѣ.

И вмѣстѣ они спустились по лѣстницѣ, и разстались, не сказавъ ни слова другъ другу.