Михаэль

14.

Учитель едва повернулъ голову, когда слуга назвалъ имя банкира-барона.

— Что ему надо? — спросилъ онъ.

Слуга поклонился. — Господинъ баронъ ничего не изволили сказать.

— Въ эти часы у меня нѣтъ пріема, — сказалъ учитель.

Слуга продолжалъ спокойно стоять. — Господинъ баронъ объ этомъ знали.

Учитель поднялся. — Попросите его войти.

Онъ стоялъ опершись о столъ, когда финансистъ вошелъ въ комнату.

— Я являюсь въ неурочное время, — сказалъ баронъ, съ своеобразной манерой придерживая свой цилиндръ и тросточку.

— Нѣсколько не во-время, — сказалъ Клодъ Зорэ, и онъ прибавилъ съ короткимъ жестомъ: — Прошу садиться.

— Такъ какъ я знаю, дорогой маэстро, — и какъ-будто улыбка скользнула по его чистовыбритому англійскому лицу, — какъ драгоцѣнно ваше время, то я и не стану задерживать васъ никакими вступленіями, а… прямо приступлю къ дѣлу.

Едва замѣтное удареніе, звучавшее въ этихъ послѣднихъ словахъ, заставило Клода Зорэ поднять голову.

— Дѣло касается господина Михаэля, — сказалъ баронъ, — и, собственно говорящіе представляетъ ничего серьезнаго.

— То-есть какъ?

— Да, дорогой господинъ Зорэ, — сказалъ баронъ, отецъ котораго уже управлялъ состояніемъ учителя, — тутъ нѣтъ ничего особеннаго. Это просто — вещь, относительно которой чувствуешь себя обязаннымъ, не скрывать ее отъ человѣка, довѣріемъ котораго пользуешься.

Учитель стоялъ, не двигаясь. Рукою опираясь о столъ.

— Въ послѣднее время господинъ Михаэль… часто занималъ у меня деньги.

Учитель взглянулъ на него. — Что же это значитъ? Занималъ? — спросилъ онъ (стараясь казаться спокойнымъ).

— Что это значитъ?

— Да это пустяки, — сказалъ баронъ. И выдержавъ маленькую паузу: — Но я рѣшилъ

довести объ этомъ до вашего свѣдѣнія… изъ различныхъ соображеній.

Учитель почти не слышалъ его. Мозгъ его мучительно работалъ надъ двумя мыслями: во-первыхъ, онъ старался подсчитать всѣ тѣ суммы, которыя Михаэль получилъ отъ него за послѣднее время, а потомъ онъ взялся за другую: Михаэль обошелъ его, Михаэль, за его спиною, обратился къ чужому человѣку.

Но онъ возразилъ, махнувъ рукою — почти бодро: — Что-жъ подѣлаешь? Молодежи слѣдуетъ перебѣситься.

И не спрашивая о размѣрѣ долга, онъ сказалъ: — Я прошу васъ занести эти суммы на мой счетъ.

Банкиръ кивнулъ, въ знакъ согласія, головой и учитель поднялся.

— Въ будущемъ, я попросилъ бы васъ не давать ему больше взаймы, — сказалъ онъ. — Вы знаете, — и Клодъ Зорэ засмѣялся, хотя онъ и высказывалъ свою сокровеннѣйшую мысль, — мы крестьяне, пуще смерти боимся долговъ. Изъ-за нихъ мы, въ концѣ-концовъ, лишаемся всего своего достоянія.

Финансистъ засмѣялся, когда учитель внезапно пожалъ ему руку. — А въ общемъ… благодарю васъ, — сказалъ онъ.

И онъ проводилъ банкира до дверей.

Учитель хотѣлъ подняться наверхъ, въ свою рабочую комнату, но онъ нѣсколько разъ оступался ногой, какъ-будто его удерживала: — • или мысль какая-то, или физическая боль. Его врачъ, въ послѣднее время, усиленно настаивалъ, чтобы онъ позволилъ ему поизслѣдовать его сердце.

Наверху, въ мастерской, онъ надѣлъ свою рабочую куртку. Натурщикъ не былъ заказанъ. Онъ работалъ надъ глазами молодого германца: они должны свѣтиться, когда тотъ бросится на Цезаря.

Вѣдь это же понятно, что Михаэлю понадобились деньги. Радость стоитъ денегъ. Солнце стоитъ денегъ. Свѣтъ жизни стоитъ денегъ.

Учитель оборвалъ работу и улыбнулся: онъ вспомнилъ объ одной зимѣ въ Алжирѣ, гдѣ онъ вмѣстѣ съ Михаэлемъ писалъ этюды. Онъ увидѣлъ надъ обрывомъ двѣ молодыя пальмы, и онъ подумалъ про себя, что вотъ такъ же, какъ растутъ эти пальмы, высоко и свободно простирая свѣту свои великолѣпные листья… такъ, именно, онъ дастъ возможность прожить жизнь Михаэлю; такъ протечетъ жизнь Михаэля, распускаясь подъ лучами солнца.

Учитель снова принялся за работу.

Свѣтиться должны глаза его.

Свѣтиться незнаніемъ жизни, въ тотъ моментъ, когда онъ посягаетъ на Цезаря.

Кисти выскользнули изъ руки учителя, и онъ принялся ходить по мастерской какъ слѣпецъ, ощупывающій себѣ дорогу. Вотъ только одно: Михаэль обратился къ чужому, онъ предпочелъ пойти къ чужому человѣку, между тѣмъ какъ онъ зналъ…

Внезапно учитель открылъ глаза и засмѣялся: какъ никакъ, а онъ-таки порядкомъ ошибся въ обоихъ.

Клодъ Зорэ набилъ себѣ трубку своимъ широкимъ большимъ пальцемъ; и съ измѣнившимся до неузнаваемости лицомъ (точно силою собственной воли черты его отлились въ бронзу), онъ снова принялся за германца.

Но руку онъ писалъ теперь по памяти — гдѣ только онъ видѣлъ такую руку? — Этотъ обхватъ руки на рукояткѣ оружія, вонзающагося въ тѣло Цезаря.

Прошло два часа, когда вошелъ слуга и доложилъ, что завтракъ поданъ.

— Хорошо, — отвѣтилъ учитель. Онъ ни когда болѣе не спрашивалъ — пришелъ ли господинъ Михаэль, онъ прямо садился за столъ.

И онъ усѣлся въ пустой столовой, и приступилъ къ завтраку. Въ комнатѣ раздавался одинъ только монотонный стукъ ножа и вилки учителя.

Слуга вносилъ и выносилъ кушанья. Когда онъ явился со вторымъ блюдомъ, онъ доложилъ о господинѣ Адельскіольдѣ. — Попросите его войти, — сказалъ учитель.

Адельскіольдъ вошелъ въ комнату — его сильныя руки висѣли какъ плети, когда онъ подходилъ къ столу. — Простите, — сказалъ онъ, — что я являюсь какъ-разъ къ завтраку.

— Но дорогой, Адельскіольдъ, — сказалъ учитель, — садитесь и позавтракайте вмѣстѣ со мною.

— Дѣло, собственно, въ томъ, — началъ Адельскіольдъ, — что я чувствую себя страшно одинокимъ; съ тѣхъ поръ, какъ уѣхала Алиса, я прямо не знаю что дѣлать.

Онъ только-что взялся за салфетку, положенную у прибора Михаэля, какъ учитель обратился къ камердинеру: — Подайте еще приборъ.

Приборъ былъ поставленъ и оба они ѣли, разговаривали и снова умолкали, молча сидѣли другъ противъ друга, какъ люди, забывшіе, что собирались побесѣдовать.

— Какъ ея здоровье? — спросилъ учитель, голосъ котораго звучалъ необыкновенно ясно.

Но тутъ же онъ прибавилъ, не дожидаясь отвѣта: — Адельскіольдъ, да кушайте же, наконецъ. Вы непрѣменно должны кушать, если хотите сохранить нервы.

Адельскіольдъ положилъ себѣ кусокъ съ блюда. — Въ Нормандіи чудесно, — сказалъ онъ въ отвѣтъ на вопросъ Клода Зорэ.

— Да, — возразилъ учитель, — который, повидимому, не прислушивался къ словамъ Адельскіольда. У Монтьё чудесно.

И въ то время, когда взглядъ его упалъ на приборъ Михаэля, онъ вспомнилъ одинъ завтракъ; это было, когда Михаэль жилъ у него первый годъ. Михаэль сидѣлъ за столомъ совершенно молча — между тѣмъ какъ обычно онъ болталъ, не умолкая; и когда онъ, учитель, спросилъ его о причинѣ его молчанія и взглянулъ ему въ лицо, то увидѣлъ слезы на глазахъ Михаэля.

„Что съ вами, Михаэль?“ спросилъ онъ.

„Ничего“.

„Имѣется же у васъ какая-нибудь причина. Ну?“

„Сегодня день моего рожденія“, съ трудомъ вырвалось у Михаэля.

„День рожденія, о Господи, Твоя Воля! Да что же дѣлали у васъ въ Прагѣ, въ день вашего рожденія?“

Михаэль минуту задумался. „Надъ дверями вѣшали лампы“, сказалъ онъ потомъ.

„Лампы? Да вѣдь и мы можемъ зажечь лампы“, сказалъ онъ.

И вечеромъ весь домъ былъ освѣщенъ, и

Михаэль сидѣлъ на лѣсенкѣ, и съ сіяющими глазами окидывалъ все помѣщеніе…

Внезапно учитель услышалъ слова Адельскіольда, который произнесъ: — А письма, въ сущности, говорятъ мало.

— Да, — отвѣтилъ учитель, и онъ самъ не почувствовалъ интонаціи, съ которой онъ отвѣтилъ.

— Но разъ Алиса желаетъ покоя, разъ она желаетъ побыть въ одиночествѣ, — сказалъ Адельскіольдъ, — то пусть у нея будетъ покой.

Они снова замолчали, занявшись каждый очисткой яблока, пока Адельскіольдъ не сказалъ: — Гдѣ Михаэль?

Учитель отвѣтилъ: — Онъ пишетъ этюды.

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, устремивъ впередъ свой взглядъ, — самое главное это — прилежаніе.

Они снова молча сидѣли другъ противъ друга, пока учитель не всталъ изъ-за стола, и въ комнатѣ не раздался шумъ отодвигаемыхъ стульевъ.

Оба направились въ гостиную, гдѣ въ родэновскомъ бассейнѣ плескалась вода, какъ непрерывный дождь.

— Прощайте, — сказалъ Адельскіольдъ, и пожалъ учителю руку.

— Прощайте, другъ мой, — сказалъ учитель, отвѣтивъ ему на рукопожатіе.

Клодъ Зорэ вернулся въ мастерскую и надѣлъ свою рабочую куртку.

Снова стоялъ онъ передъ „Германцемъ“.

Его лицо стремился онъ увидѣть, его лицо, его глаза.

Его глаза должны свѣтиться.

Свѣтиться жаждою жизни.

И снова принялся онъ съ закрытыми глазами ходить по мастерской, послѣднимъ усиліемъ воли понуждая свою зрительную способность. Если бы только ему удалось выразить и закрѣпить въ глазахъ эту юношескую жажду жизни. Что ему Цезарь? Какое ему дѣло до Цезаря? Германецъ ударилъ затѣмъ что ему было двадцать лѣтъ, затѣмъ что кровь его была ярка и красна, и зубы его бѣлы, и мускулы крѣпки.

Онъ с у щ е с т в о в а л ъ — и поэтому сразилъ Цезаря.

Да, молодость должна свѣтиться въ глазахъ его.

Внезапно онъ поднялъ глаза и улыбка пробѣжала по его лицу.

Какъ можно было настолько ошибиться.

Приходится мѣнять всю композицію.

Солдатъ былъ центральной и главной фигурой. Человѣкъ, котораго ранитъ юноша — будетъ ли это Цезарь, или кто другой — это безразлично.

Все дѣло въ у д а р ѣ. Въ ударѣ, который разилъ, потому что долженъ былъ разить. Клодъ Зорэ сѣлъ. Упираясь въ колѣни своими сжатыми въ кулакъ руками, онъ напоминалъ собою великана.

Но все же Михаэлю не мѣшало бы знать, что существуютъ извѣстныя границы. Иначе, онъ растранжиритъ цѣлыя суммы, маленькія состоянія.

Гм… конечно, его средства ему это позволяли — учитель улыбнулся — ну, разумѣется позволяли. И Михаэль ужъ навѣрно не тратилъ больше, чѣмъ молодой герцогъ Зегонжакъ.

Учителъ нѣсколько выпрямился въ своей рабочей блузѣ. Почему бы княжескому сыну не быть и среди сыновей художниковъ? Одному истинному герцогу (въ глазахъ Клода Зорэ блеснула ненависть крестьянина) среди всѣхъ этихъ герцоговъ…

Но все же, все же существуютъ границы.

Тишина (учитель вздрогнулъ), то былъ Михаэль… онъ заслышалъ его шаги по лѣстницѣ. Учитель успѣлъ схватить свою палитру, пока Михаэль еще не откинулъ портьеры.

— Ты работаешь? — сказалъ онъ, входя.

— Да, какъ всегда, — отвѣтилъ учитель, лицо котораго внезапно сдѣлалось усталымъ.

— А ты?

Михаэль усѣлся въ кресло и заговорилъ упавшимъ недовольнымъ голосомъ: — Въ концѣ-концовъ самъ не поймешь: можешь ли ты что-нибудь создать или нѣтъ.

— Почему же? — спросилъ учитель. — Но, конечно, всему свое время.

Михаэль отвѣтилъ, необыкновенно раздраженный: — Если работать въ надеждѣ на это, то, благодаря этому, талантъ не явится.

— Совершенно вѣрно, въ этомъ ты правъ, — отвѣчалъ учитель, который ни въ чемъ болѣе не возражалъ Михаэлю съ того самаго времени, какъ тотъ такъ удивительно измѣнился. И подыскивая невинную тему, онъ сказалъ: — Здѣсь завтракалъ Адельскіольдъ.

Михаэль отвѣчалъ: такъ, точно его упрекнули: — Я завтракалъ у Толя.

Но учитель, суетливо работавшій надъ лицомъ германца, продолжалъ свой разговоръ объ Адельскіольдѣ: — Онъ странный человѣкъ. Онъ какъ-то неловко дотрагивается до всего въ жизни, — какъ до своихъ друзей, такъ и до своего горя.

Михаэль поднялъ голову: — Своего горя? — сказалъ онъ. — Развѣ онъ знаетъ его?

Учитель обернулся. — Что… знаетъ?

Михаэль посмотрѣлъ въ сторону. — Быть-можетъ у него денежныя заботы? — проговорилъ онъ въ раздумьѣ…

Учитель засмѣлся.

Его собственныя мысли вертѣлись вокругъ денегъ Михаэля, и онъ только не находилъ повода заговорить объ этомъ. Ему было всегда неловко говорить съ Михаэлемъ о деньгахъ, которыя тотъ получалъ отъ него неизмѣнно.

— Ну, — сказалъ онъ бодро, — а какъ обстоятъ дѣла съ твоими деньгами?

— Они у меня таютъ въ рукахъ, — сказалъ Михаэль, и самъ не замѣтилъ, что сразу заговорилъ веселѣе — можетъ-быть, при мысли что ему что-нибудь приготовили.

И учитель, который все еще маскировался улыбкой, спросилъ: — Вѣдь ты не дѣлаешь долговъ?

— Чего ради я сталъ бы ихъ дѣлать?

Одно мгновеніе казалось, будто голова учителя потупилась, затѣмъ онъ сказалъ: — Ну, конечно, этого и не можетъ быть.

Въ мастерской стало тихо.

— Я подумалъ о томъ, — сказалъ учитель, — что въ будущемъ не мѣшало бы такъ устроить, чтобы ты имѣлъ свой отдѣльный счетъ у банкира…

И онъ прибавилъ: — И тогда ты начнешь на п у с т о й страницѣ.

Густой румянецъ точно залилъ лицо Михаэля; учитель отступилъ отъ холста, и оба молча прошли одинъ мимо другого.

Итакъ, Клодъ Зорэ зналъ. Банкиръ, очевидно, передалъ ему все.