Михаэль

16.

Учитель сидѣлъ въ библіотечной комнатѣ за столомъ — за обтянутымъ зеленымъ сукномъ столомъ. Въ раскрытой тетради журнала онъ снова и снова перечитывалъ одну и ту же страницу, и по сжатымъ въ кулакъ рукамъ его пробѣгала конвульсивная дрожь.

Когда вошелъ Чарльсъ Свитъ, Клодъ Зорэ поднялъ голову; при яркомъ свѣтѣ, который врывался сквозь широкое окно, Чарльсъ Свитъ впервые замѣтилъ, что бѣлыя нити въ бородѣ учителя сгустились.

— Кто это написалъ? — спросилъ учитель и поднялъ руку.

Свитъ смотрѣлъ на дрожащую руку Клода Зорэ, подъ кожей которой напряглись жилы.

— Не знаю, — сказалъ онъ, — и не желаю знать. Или, можетъ-быть, ты самъ это написалъ, изливъ на бумагѣ сомнѣніе въ своемъ собственномъ талантѣ?

Учитель не отвѣчалъ, Чарльсъ Свитъ въ это время внимательно разглядывалъ его лицо, походившее на маску, со своими опущенными рѣсницами — на маску, которой надлежало скрывать его мысли или его страхъ.

Чарльсъ Свитъ проговорилъ черезъ столъ: — Я только одного не понимаю: зачѣмъ господинъ Жоржъ Пинеро помѣстилъ эту статью въ своемъ журналѣ.

Учитель поднялъ голову.

— Вѣдь его издаетъ господинъ Жоржъ Пинеро — не правда ли?

— Да, — задумчиво проронилъ Клодъ Зорэ.

— И, — продолжалъ Свитъ, бросивъ на учителя быстрый взлядъ, — онъ же… продаетъ твои картины?

— Да. — отвѣтилъ учитель, не шевельнувшись

Прошло нѣкоторое время, въ теченіе котораго оба молчали.

Взглядъ Клода Зорэ снова былъ прикованъ къ журналу и онъ снова перечитывалъ все тѣ же строки; буквы казались ему неестественно громадными и такими же отчетливыми, какъ желѣзныя буквы въ надписяхъ на мраморѣ.

„Тотъ, кто способенъ трезво взглянуть сквозь туманъ, которымъ міровая слава или, вѣрнѣе, реклама обѣихъ частей свѣта окружаетъ картины Клода Зорэ, тотъ придетъ къ убѣжденію, что и въ искусствѣ все — вѣчное повтореніе. Ибо точно такъ же, какъ Наполеоновскіе миѳы имѣли своего Давида, такъ и миѳы эллинизма имѣютъ своего Клода Зорэ, и между обоими поразительное сходство. Ихъ искусство — театральная живопись, и господину Клоду Зорэ волей-неволей приходится мириться со славою Альмы Тадема.

Чарльсъ Свитъ наблюдалъ за учителемъ, пока тотъ читалъ, но восковое лицо не дрогнуло и глаза не отрывались отъ страницъ журнала.

„Стоитъ только взглянуть на портретъ княгини Ц., чтобы убѣдиться, насколько господинъ Клодъ Зорэ отошелъ отъ жизни. Портретъ всегда служилъ и будетъ служить естественнымъ мѣриломъ того, насколько художникъ воспріимчивъ къ жизни и насколько передача этой жизни — искренна или нѣтъ. Въ послѣднемъ произведеніи Клода Зорэ нѣтъ ни одного искренняго мазка, ни одной нефальшивой человѣческой краски. Княгиня Ц. — это только лишняя театральная княгиня въ его громадной и подкупающей театральной галлереѣ. Только глаза составляютъ исключеніе и — настолько фальшиво все остальное — можно было бы поклясться, что эти глаза писаны другой рукой. Жизненно-правдивые глаза на этомъ выписанномъ лицѣ производятъ такое же впечатлѣніе, какъ сверкающіе жизнью глаза человѣка — за маской“.

Клодъ Зорэ поднялъ глаза, устремляя впередъ свой тяжелый, задумчивый взглядъ.

Отзвонили каменные часы.

И снова стало тихо.

Наконецъ Чарльсъ Свитъ сказалъ: — Клодъ, кто знаетъ объ этой исторіи съ глазами Цамиковой?

— Она.

Опять стало тихо, пока Свитъ не сказалъ, посмотрѣвъ на учителя: — И онъ.

Точно дрожь какая-то пробѣжала по губамъ учителя, но онъ не шевельнулся.

И Чарльсъ Свитъ сказалъ, внезапно выпрямившись своимъ гибкимъ тѣломъ: — Онъ (онъ, собственно, хотѣлъ сказать Михаэль, но вышло — „онъ“) въ послѣднее время что-то плохо отзывается и о тебѣ, и о твоихъ картинахъ.

Учитель не отвѣчалъ.

Свитъ продолжалъ дальше: — Тотъ, кто во многомъ неправъ, тотъ всегда будетъ поступать нехорошо.

Учитель все еще не отвѣчалъ.

Отчетливо слышалось тиканье часовъ. Наконецъ Чарльсъ Свитъ проговорилъ: — К т о - н и б у д ь да долженъ тебѣ сказать правду, а правда заключается въ томъ, что…

Желтая кожа на лицѣ учителя поблѣднѣла; онъ сказалъ, и голосъ его прозвучалъ какъ крикъ: — Чарльсъ, остановись!

И Свитъ отвѣчалъ, прикусивъ свою дрожащую губу: — Я буду молчать.

Но учитель докончилъ начатую фразу Свита: — Правда заключается въ томъ, — и онъ разсмѣялся, — что ты издавна ненавидѣлъ Михаэля.

— Гмъ…

— Да, — сказалъ учитель и заговорилъ взволнованнымъ голосомъ, какъ-будто онъ передъ кѣмъ-нибудь оправдывался (можетъ-быть да же передъ самимъ собою) ты ненавидишь его, и ненавидѣлъ его съ самаго перваго дня.

— И почему? — спросилъ Свитъ, который внезапно поднялся.

Учитель также всталъ съ своего мѣста.

— Почему ты оказываешь ему честь своею ненавистью? — сказалъ онъ — и оба они заговорили такъ, словно сквозь ихъ слова внезапно прорвалось пламя огня, который тлѣлъ въ теченіе многихъ лѣтъ: — Почему? Если ты желаешь, я тебѣ отвѣчу. Ибо я это знаю такъ же хорошо, какъ и ты. Ты ненавидѣлъ его за то что онъ в к р а л с я туда, куда ему не слѣдовало бы вкрадываться и куда онъ не долженъ былъ вкрадываться, за то что онъ проникъ въ мою жизнь, въ которой никто не долженъ былъ играть роли, кромѣ васъ или тебя.

Учитель, выпрямившись, стоялъ возлѣ стола.

У Чарльса Свита шевельнулись губы для отвѣта, но Клодъ Зорэ ударилъ рукою по столу.

— Дай мнѣ докончить. Я рѣдко говорю, но то, что я говорю, это — правда. Итакъ, слушай.

И внезапно онъ заговорилъ, какъ человѣкъ, отдающій въ чемъ-то сложный отчетъ, подсчитывающій суммы, подводящій итоги, въ то время какъ Чарльсъ Свитъ стоялъ прислонившись къ краю стола. — Когда я былъ молодъ, вы овладѣли мною — васъ было тогда четверо, пятеро человѣкъ. Вы нашли меня и вы распорядились мною по своему усмотрѣнію. Вы меня раскопали. Вы всюду хвалили меня. Вы создали мою славу и сдѣлали меня своею собственностью. И когда я сталъ „знаменитымъ“, вы сторожили меня, держали меня взаперти, образовали около меня кругъ, пока этотъ кругъ не превратился въ стѣну. И за этой стѣной мнѣ разрѣшалось сидѣть и мѣшать свои краски, и писать — мнѣ, крестьянину. Да, — учитель возвысилъ голосъ, — мнѣ крестьянину. Ибо для васъ я всегда былъ только крестьяниномъ, который могъ писать…

Глаза Чарльса Свита кидали молніи.

— И который, то — что писалъ, выгодно продавалъ.

— Да, ты правъ, который то, что онъ писалъ, выгодно продавалъ, — и учитель ударилъ себя кулакомъ въ грудь — ибо крестьяниномъ я былъ и крестьяниномъ остался. Но, — и Клодъ Зорэ снова заговорилъ тихо, какъ человѣкъ, сводящій счеты, — вы держали меня взаперти — вы, парижане, вы, знавшіе жизнь, державшіе себѣ любовницъ, наслаждавшіеся жизнью, въ то время какъ я, глупый крестьянскій парень, сидѣлъ себѣ да писалъ — за замками, за стѣнами, да за крѣпкими затворами, со своимъ талантомъ, — пробивалъ для васъ дорогу и, тѣмъ не менѣе, всегда оставался для васъ чужимъ человѣкомъ, осужденнымъ въ одиночествѣ влачить свое существованіе.

— Со своей женой, — сказалъ Свитъ.

Учитель замолкъ на мгновеніе. — Да, — сказалъ онъ затѣмъ, — со своей женой… которая стала для меня чужою, благодаря вашимъ насмѣшкамъ.

— Только однажды, единственный разъ въ жизни, когда я лѣпилъ статую — я лѣпилъ то, что было для меня дороже всего на свѣтѣ и что мнѣ разбили въ куски… и вы, вы мнѣ разбили его.

Чарльсъ Свитъ поднялъ голову.

— Въ самомъ дѣлѣ? — сказалъ онъ. — Неужели ты въ это вѣришь?

На минуту воцарилось молчаніе, въ продолженіе котораго Клодъ Зорэ ходилъ взадъ и впередъ, пока Чарльсъ Свитъ не произнесъ тихо: — И чего ради мы могли бы такъ поступить?

Учитель быстро повернулся.

— Да ради того, что вся ваша компанія желала выдвинуться. Вы, можетъ-быть, сами этого не сознавали, но это было такъ. Вамъ необходимо было мѣсто. А всякой компаніи, которой необходимо мѣсто, необходимъ также и вымпелъ, флагъ. И только поэтому мое имя стало вашимъ флагомъ. И никто не смѣлъ его носить, кромѣ васъ, и никто иной не смѣлъ имъ пользоваться. И ни надъ кѣмъ инымъ, кромѣ какъ надъ вами, надлежало ему развѣваться — надъ вами, его собственниками.

Чарльсъ Свитъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и только проговорилъ: — Ты говоришь сегодня необыкновенно много.

— Да.

Учитель дважды кивнулъ.

И Чарльсъ Свитъ сказалъ, вглядываясь въ его руки: — И въ теченіе тридцати лѣтъ ты все это соглашался терпѣть отъ насъ? Неужели ты въ это вѣришь?

Клодъ Зорэ взглянулъ на него.

— Да, я все это соглашался терпѣть.

Чарльсъ Свитъ поднялъ глаза.

— Такой энергичный человѣкъ — какъ ты?

Клодъ Зорэ сдѣлалъ жестъ рукой.

— Да, да я былъ впередъ увѣренъ, что ты причтешь мнѣ и мое мужицкое упрямство, и и мою желѣзную волю, и мою не желающую гнуться спину, и много тому подобныхъ прекрасныхъ вещей — ты, который отлично знаетъ, какъ никто другой, что такое представляетъ собою моя энергія, что она не болѣе какъ стальная сѣтка на моемъ смертельно усталомъ лицѣ Смертельно усталомъ — ибо я дѣйствительно усталъ за эти послѣдніе пятнадцать лѣтъ. Смертельно усталомъ отъ состязанія съ самимъ собою — не съ другими, ибо тѣ другіе идутъ иными путями. Но смертельно усталомъ отъ состязанія съ самимъ собою, чтобы создать великое, и послѣ него что-нибудь еще болѣе великое, и послѣ болѣе великаго величайшее, достичь котораго мнѣ никогда не придется.

Клодъ Зорэ задумчиво посмотрѣлъ вдаль.

— Однажды мнѣ снился длинный сонъ. Почему-это свѣтъ постоянно твердитъ о дворянствѣ и его старинныхъ поколѣніяхъ? Почему онъ никогда не говоритъ о крестьянинѣ, который въ продолженіе трехсотъ лѣтъ воздѣлываетъ одну и ту же землю, въ одномъ и томъ же приходѣ? И вотъ мнѣ снилось однажды, будто послѣ великаго низложенія, во Франціи родится человѣкъ, который выростетъ изъ ея землистой почвы и увѣковѣчитъ имя своей родины. Мой сонъ уносилъ меня далеко.

Учитель замолчалъ. И Чарльсъ Свитъ проговорилъ шепотомъ: — Я зналъ твой сонъ.

Клодъ Зорэ поднялъ глаза. — Да, ты его зналъ. И ты былъ радъ, что — зналъ его. Ибо только благодаря ему, вы завладѣли мною — такимъ, какимъ вы меня желали: связаннымъ скованнымъ, пригвожденнымъ (какъ Тотъ, что былъ пригвожденъ на Голгоѳѣ) къ недостижимому. — Клодъ Зорэ остановился и провелъ лѣвой рукой по глазамъ. — И вотъ я сталъ человѣкомъ, который только умѣетъ владѣть кистью — но который никогда не достигнетъ величайшаго.

Въ продолженіе минуты стало тихо, пока Чарльсъ Свитъ не сказалъ: — И почему бы тебѣ не удалось создать величайшаго?

Учитель кивнулъ головой.

— Да потому что мнѣ никогда не приходилось его переживать, потому что мнѣ не позволяли — такъ жить, чтобы мнѣ могъ представится случай хотя бы только увидѣть его.

Чарльсъ Свитъ не отвѣчалъ. Его лицо подергивалось.

— Ну вотъ, — сказалъ Клодъ Зорэ, — теперь я все сказалъ…

И послѣ короткаго молчанія: — А потомъ, когда я состарился, въ мою жизнь вошелъ Михаэль.

Чарльсъ Свитъ поднялъ голову.

— Иными словами: ты ввелъ его въ свою жизнь.

— Ввелъ?

Чарльсъ Свитъ взглянулъ учителю въ глаза.

— Что я сказалъ, того я не беру обратно. Учитель выдержалъ его взглядъ.

— И ты ненавидишь его, за то что онъ явился.

По лицу учителя, казалось, легла какая-то внезапная усталость.

Но вдругъ онъ коротко спросилъ: — Что такое сказалъ Михаэль?

Странная улыбка скользнула по лицу Свита.

— Онъ говорилъ разное и въ различныхъ мѣстахъ.

— Что онъ сказалъ? — снова спросилъ учитель.

— Если ты во что бы то ни стало желаешь это знать, — сказалъ Свитъ, взглядъ котораго былъ прикованъ къ зеленому ковру, — то недавно, на праздникѣ въ Пуасси, онъ заявилъ, что стараться тебя повидать въ настоящее время совершенно безполезно, ибо вотъ уже десять дней какъ ты безъ просыпу пьешь.

Казалось, будто кровь хлынула по лицу учителя, — будто все тѣло его содрогнулось отъ могучаго удара. Но онъ заставилъ себя успокоиться и только промолвилъ съ легкой хрипотой: — Можетъ-быть это и правда.

И у Свита — лицо покраснѣло и снова поблѣднѣло.

— Прости меня, — сказалъ онъ, не рѣшаясь поднять глазъ.

Учитель отвѣтилъ, отвернувшись — такъ же тихо, какъ и Свитъ: — Мнѣ нечего прощать.

И подойдя къ нему, схвативъ его за руки и такъ крѣпко пожавъ ихъ, что Свиту стало больно, онъ сказалъ, съ трудомъ выговаривая слова: — Это у т е б я есть, что прощать. И все-таки ты остался вѣренъ, вѣренъ какъ твой народъ.

— Клодъ.

Оба стояли молча, отвернувшись, каждый на своемъ мѣстѣ.

Потомъ Свитъ произнесъ, и голосъ почти отказывался служить ему: — Клодъ, Клодъ, прошу тебя, отпусти мальчика.

Учитель отвѣтилъ не сразу.

Свитъ не могъ разглядѣть его лица.

— Нѣтъ, Чарльсъ, — сказалъ онъ — и другъ его едва узналъ его голосъ. — Крестьянинъ не хочетъ умирать бездѣтнымъ.

Они долго сидѣли другъ противъ друга. Ни тотъ ни другой не произнесли ни слова. Двѣ слезы скатились по щекамъ Чарльса Свита.

И оба выпрямились, когда мажордомъ раскрылъ дверь и доложилъ о приходѣ продавца картинъ, господина Леблана.

— Просите, — сказалъ учитель и поднялся съ мѣста.

По уходѣ Жака господинъ Свитъ спросилъ: — Ты хочешь его принять теперь же?

— А почему бы нѣтъ? — спросилъ учитель и вновь крѣпко пожалъ руку Свита.

— Прощай, Чарльсъ.

Когда господинъ Свитъ вышелъ, Клодъ Зорэ задернулъ наполовину тяжелыя оконныя занавѣски и черезъ боковую дверь прошелъ въ гардеробную. Тамъ, передъ зеркаломъ, онъ протеръ свое лицо двумя эссенціями, которыя онъ предварительно смѣшалъ въ полоскательной чашкѣ и разглядывая себя въ зеркалѣ, онъ въ то же время медленно расчесывалъ свою бороду, бѣлыя нити которой становились тоньше. Послѣ этого онъ вернулся въ библіотечную комнату, гдѣ господинъ Лебланъ стоялъ передъ единственнымъ полотномъ, висѣвшимъ въ этомъ помѣщеніи, передъ Коро, на которомъ осенній вихрь срывалъ послѣдніе листья у гигантскаго дерева.

— Великолѣпная картина, маэстро, — сказалъ онъ, расшаркиваясь въ знакъ привѣтствія.

— Теперь Коро не достанешь ни за какія деньги.

— У господина Пинеро (господинъ Лебланъ поднялъ на учителя свои глаза, которые были водянисто-голубые, но которые, казалось, ежеминутно мѣняли свой цвѣтъ), у господина Пинеро, какъ говорятъ, имѣется Коро на-рукахъ. Но, не правда ли, часто узнаешь, что у человѣка имѣется на-рукахъ, но не знаешь, какимъ путемъ онъ пріобрѣлъ его.

И господинъ Лебланъ, потупившій глаза, замѣтилъ, повидимому безъ всякой связи съ предыдущимъ: — Справедливъ только судъ потомства.

Учитель сѣлъ — передъ тѣмъ, какъ пригласить сѣсть господина Леблана.

— Я хотѣлъ съ вами поговорить относительно „Германца“, — сказалъ онъ, — я хочу его продать, господинъ Лебланъ.

Въ продолженіе секунды господинъ Лебланъ, который все еще не садился, смотрѣлъ на учителя.

— Вы желаете продать „Германца“, дорогой маэстро, — сказалъ онъ, — да неужели! Вѣдь это великолѣпно. Этого я никакъ не ожидалъ (господинъ Лебланъ, какъ налимъ извивался во всевозможныхъ интонаціяхъ рѣчи). Я никогда бы этому не повѣрилъ… Я къ этому совершенно неподготовленъ.

Учитель не отвѣчалъ, а господинъ Лебланъ продолжалъ дальше, въ то время какъ взглядъ его скользнулъ по журналу Пинеро: — Дорогой маэстро, это превосходно. Я давно уже мечталъ для своей фирмы о произведеніи Клода Зорэ. И вотъ вамъ вздумалось устроить продажу — и черезъ мое посредство.

Господинъ Лебланъ весь точно расплывался отъ благодарности, пока онъ не спросилъ — уже въ иномъ тонѣ: — И какую цѣну вы хотѣли бы назначить за „Цезаря“?

Учитель почти не раскрывалъ губъ.

— У меня о д н а цѣна.

— Конечно, я знаю, само собою разумѣется: у васъ одна цѣна, какъ это и должно быть, — сказалъ господинъ Лебланъ.

Но внезапно онъ перевелъ свой полный удивленія взглядъ на учителя и сказалъ: — Но, нѣтъ, за „Цезаря“ мы назначимъ болѣе высокую цѣну. Знаете, всегда слѣдуетъ использовать моментъ. И теперь мы назначимъ болѣе высокую цѣну. Кромѣ того, „Цезарь“…

— „Германецъ“, — поправилъ учитель.

— Совершенно вѣрно, „Германецъ“… Германецъ, ранящій Цезаря, представляетъ собою, кромѣ того, совершенно исключительный интересъ. Я полагаю, дорогой маэстро, что въ картинѣ этой замѣчается поворотный пунктъ, скажу я… фаза въ творческой дѣятельности художника.

Господинъ Лебланъ какъ-то особенно двигалъ своимъ маленькимъ пальцемъ по зеленому сукну на столѣ, точно онъ втыкалъ булавки въ подушку. — Ну, а кромѣ того, авторъ самъ долженъ назначить свою цѣну.

Учитель отвѣчалъ, не шевельнувшись: — Вы больше понимаете въ коммерціи, чѣмъ я.

Господинъ Лебланъ поднялъ на учителя свои полные искренняго изумленія глаза. — Дорогой маэстро, съ такимъ художникомъ, какъ Клодъ Зорэ, не торгуются. Художественному міру сообщаютъ условія — не правда ли, и покупатели являются.

— Но, — продолжалъ онъ, — давайте назначимъ болѣе высокую цѣну.

И прибавилъ рѣшительнымъ тономъ: — Это и намъ дастъ возможность поторговаться между собой.

Учитель взглянулъ на него, и брови его внезапно задрожали. — Вы ошибаетесь, — сказалъ онъ, — я не позволю съ собой торговаться.

— Но, дорогой маэстро, — сказалъ господинъ Лебланъ, безпрестанно лавировавшій изъ интонаціи въ интонацію, — должны же вы понять шутку. Разумѣется, этого никогда не случится. Покупатели сами потекутъ къ намъ. Трокадеро не въ состояніи будетъ вмѣстить всѣхъ желающихъ, когда мы тамъ выставимъ для продажи „Германца“ — хотя въ настоящее время дѣла, вообще, неважны…

Клодъ Зорэ оперся своей сжатой въ кулакъ рукой о столъ. — „Германца“ можно будетъ отправить въ Англію, — сказалъ онъ.

— Разумѣется, — отвѣтилъ господинъ Лебланъ, машинально разглядывая зеленое сукно, — его можно будетъ отправить въ Англію… его можно было бы отправить въ Англію…

— Но? — сказалъ Клодъ Зорэ и слово это, какъ пламя гнѣва, ударило въ лицо торговцу картинъ.

— Да, дорогой маэстро, — сказалъ господинъ Лебланъ, растопыривая на столѣ пальцы. — Я поступаю честно, я всегда поступаю честно… Я только думаю, что атмосфера можетъ быть горячей — не правда ли, и атмосфера можетъ быть теплой. Я хочу этимъ сказать, что каждый моментъ, если можно такъ выразится, окружаетъ художника и его имя опредѣленной атмосферой. Одинъ моментъ бываетъ благопріятенъ — не правда ли… а другой…

Учитель поднялъ голову. — Торговцу кажется неблагопріятнымъ. Понимаю. Но я сомнѣваюсь, чтобы писанія господина Пинеро были бы способны поколебать имя Клода Зорэ…

Господинъ Лебланъ быстро перебилъ его: — Я не сомнѣвался въ этомъ ни одной секунды… Я даже ничего не читалъ…

— Возможно. Да это меня и не интерересуетъ. Но какъ — разъ благодаря этимъ писаніямъ, господинъ Лебланъ, я и желаю продать „Германца“ — и при этомъ немедленно. Что касается цѣны, то она остается обычной.

— Какъ вамъ будетъ угодно, маэстро, — отвѣтилъ господинъ Лебланъ.

— Обыкновенно, мы договариваемся гораздо быстрѣе, — сказалъ Клодъ Зорэ.

И онъ сдѣлалъ жестъ рукою, давая понять, что аудіэнція окончена. Но господинъ Лебланъ, казалось, не замѣчалъ этого жеста.

Ибо господинъ Лебланъ продолжалъ сидѣть на мѣстѣ и замѣтилъ послѣ небольшой паузы: — Итакъ, мы оповѣщаемъ нашихъ агентовъ — повсемѣстно. Въ четырехъ частяхъ свѣта, не правда ли? Послѣ успѣха въ Мельбурнѣ, намъ необходимо присоединить и Австралію. Дорогой маэстро, „Германецъ“ будетъ проданъ въ теченіе одной недѣли, несмотря на то, что нашимъ конкурентомъ теперь является и „Побѣдитель“…

Учитель, повидимому, не сразу понялъ. Но вотъ внезапно въ глазахъ его появилось выраженіе, какое бываетъ у велосипедиста, когда онъ чувствуетъ, что мчится въ пропасть, что спасенія нѣтъ, а разсудокъ отказывается служить.

— „Побѣдитель“, „Побѣдитель“ проданъ..

Чудовищнымъ усиліемъ воли онъ протянулъ свою руку (она была тяжела какъ свинецъ) за трубкой, лежавшей на маленькомъ столикѣ. Но раздвоившись въ его въ глазахъ, она выскользнула изъ рукъ его и упала па полъ.

Господинъ Лебланъ, прямодушные глаза котораго внезапно блеснули стальнымъ блескомъ, поспѣшилъ нагнуться, чтобы ее поднять.

Но учитель уже успѣлъ ее схватить.

— Благодарю, — сказалъ онъ и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, пока не остановился, повернувъ лицо къ задернутой занавѣскѣ.

И пока господинъ Лебланъ говорилъ, онъ не отрывалъ своихъ стальныхъ глазъ отъ его спины.

— Вѣдь „Побѣдитель“, — сказалъ онъ — и онъ, казалось, заговорилъ дѣловымъ тономъ, несмотря на то, что отчеканивалъ каждое отдѣльное слово: — проданъ владѣльцемъ съ тѣмъ условіемъ, чтобы онъ пять лѣтъ пролежалъ на складѣ въ Лондонѣ. Но, не правда ли, дорогой маэстро, будемте откровенны — ну что значитъ обязательство въ наше время,

неправда ли… и что говорятъ человѣку эти пять лѣтъ въ контрактѣ — тому, кто желаетъ заработать деньги, воспользовавшись неопытностью молодого человѣка? Господинъ Пинеро н е м е д л е н н о же выбросилъ „Побѣдителя“ на рынокъ.

Учитель не шевелился.

„Побѣдитель, Побѣдитель, его подарокъ проданъ“.

Задыхаясь отъ боли, онъ пріоткрылъ губы. Затѣмъ онъ вновь стиснулъ свои зубныя челюсти, и его зубы крестьянина прокусили наконечникъ пустой трубки.

„Побѣдитель“ проданъ, „Побѣдитель“, его подарокъ, проданъ Михаэлемъ.

Господинъ Лебланъ продолжалъ: — И эти господа отлично знаютъ, что они ничѣмъ не рискуютъ. Абсолютно ничѣмъ — не правда ли? Во всякомъ случаѣ ихъ рискъ не соразмѣренъ съ ихъ выгодой — вотъ въ чемъ несчастье. Эти господа нарушаютъ контрактъ, и единственное, что возможно сдѣлать, это возбудить противъ ихъ процессъ — самый обыкновенный процессъ.

Учитель не отвѣчалъ, можетъ-быть онъ даже и не слушалъ,

А господинъ Лебланъ продолжалъ, и онъ видѣлъ какъ дрожали плечи подъ одеждой Клода Зорэ, подобно тому какъ дрожитъ кожа животнаго, когда его стегаютъ плетью.

— Ну, а что выигрываешь въ результатѣ? Это они знаютъ. Такой процессъ будетъ непріятнѣе всего — въ данномъ случаѣ — для насъ же самихъ — не правда ли? И эти господа это прекрасно понимаютъ.

Господинъ Лебланъ остановился.

Тишина, наступившая послѣ того какъ онъ замолчалъ, внезапно заставила очнуться учителя, и онъ сдѣлалъ жестъ рукой, точно желалъ имъ подавить свою собственную боль.

Нѣтъ, онъ не выдастъ своихъ чувствъ этому негодяю. Ему не придется увидѣть его настоящаго лица.

Но пока еще онъ не оборачивался. Онъ боялся своей блѣдности, онъ не былъ увѣренъ въ своемъ голосѣ. И онъ не зналъ, все ли сказалъ ему этотъ человѣкъ. Но нѣтъ, онъ, повидимому, окончилъ.

Клодъ Зорэ крѣпко сжалъ руки, точно желая удержать себя въ своихъ собственныхъ кулакахъ — и внезапно онъ обернулся, и его лицо было спокойно.

— Въ чьихъ рукахъ былъ „Побѣдитель“ въ послѣдній разъ? — спросилъ онъ и голосъ его звучалъ такъ, точно онъ разговаривалъ со своимъ конюхомъ.

— Дорогой маэстро, онъ былъ у Жоржа Пинеро — все это время.

Господинъ Лебланъ на секунду отвелъ отъ учителя свои сверкающіе металлическіе глаза.

— Поэтому, — сказалъ онъ, — „Побѣдитель“ и избѣжалъ порицанія въ журналѣ господина Пинеро — не правда ли?

И точно желая посмѣяться надъ господиномъ Пинеро, онъ процитировалъ то, что по собственнымъ словамъ, онъ не читалъ.

— Вѣроятно, поэтому: „Побѣдитель“ единственное геніальное произведеніе значительнаго таланта? Дорогой мой маэстро, вотъ какъ поступаетъ — англичанинъ.

На мгновеніе, взглядъ учителя вперился въ пустое пространство.

Но вотъ онъ понялъ.

Наконецъ, онъ понялъ. (И онъ поднялъ руку, точно собираясь кого-то ударить — т о г о ли, кто его выдалъ, или того, кто ему объ этомъ донесъ). Итакъ Михаэль, Михаэль перевезъ черезъ море его, Клода Зорэ, сокровеннѣйшія сомнѣнія, Михаэль выдалъ ихъ на чужомъ языкѣ — въ качествѣ безплатнаго приложенія къ своему товару.

— Да, — замѣтилъ господинъ Лебланъ, тономъ чистосердечія, точно продолжая свою мысль: — Существуютъ преступленія, которыя не могутъ быть наказаны.

И губы учителя стали бѣлыми: точно сердце

внезапно всосало въ себя всю кровь его гигантскаго тѣла.

Но вотъ онъ заговорилъ, и голосъ его звучалъ коротко и ясно, какъ голосъ полководца, который въ минуту опасности разспрашиваетъ своего адъютанта и отдаетъ ему приказы: — Гдѣ теперь находится „Побѣдитель“?

Господинъ Пинеро привезъ его въ Парижъ.

— У кого онъ?

— У господина Пти.

— На rue Blanche?

— Да.

— Хорошо.

Клодъ Зорэ сдѣлалъ два шага.

— Въ такомъ случаѣ купите его обратно.

— Обратно?

Глаза Леблана потеряли свой стальной цвѣтъ и взглядъ его скользнулъ в сторону, въ то время когда онъ всталъ со своего мѣста. Учитель сѣлъ за столъ.

— Вы совершенно правы, — сказалъ онъ, — я не сообразилъ, что „Побѣдитель“ теперь на рынкѣ. А „Побѣдитель“ и „Германецъ“ не должны быть одновременно на рынкѣ.

И онъ прижалъ свою широкую ладонь къ столу, какъ-будто его конвульсивно вытянутая рука служила ему колонной, о которую подпиралось его собственное тѣло.

— Я желаю, — сказалъ онъ, — чтобы „Германецъ“ былъ проданъ раньше, и чтобы цѣна его не была понижена.

Господинъ Лебланъ пробормоталъ что-то въ отвѣтъ.

— Поэтому мы покупаемъ обратно „Побѣдителя“. Вы купите отъ чужого имени и притомъ немедленно.

Своей тяжелой рукой Клодъ Зорэ написалъ заявленіе.

„Цѣна безразлична“.

— Прошу васъ, — сказалъ онъ, передвигая ему черезъ столъ заявленіе.

Господинъ Лебланъ взялъ его — странно-дрожащими пальцами. — Разумѣется, — проронилъ онъ совершенно машинально.

Учитель спросилъ: — Когда можетъ быть закончена сдѣлка?

Господинъ Лебланъ, стоявшій передъ столомъ съ слегка наклоненной набокъ головой, какъ конторскій служащій, ожидающій приказанія, сказалъ: — Черезъ два часа.

— Отлично. Тогда пускай ее принесутъ сюда.

— Слушаю, маэстро.

— До свиданія.

— До свиданія, — произнесъ господинъ Лебланъ, дважды повернувшійся возлѣ двери. — До свиданія.

Господинъ Лебланъ удалился и дверь за нимъ затворилась.

Оставшись одинъ, учитель вздумалъ подняться. Но вдругъ онъ зашатался, какъ срубленное дерево и упалъ впередъ — но во-время удержался за край стола; и только напрягши всѣ свои силы, онъ снова выпрямился.

Онъ заковылялъ черезъ комнату до угла, гдѣ грузно опустился прямо на полъ — прямо на полъ, вытянувъ ноги, какъ это дѣлали его предки-крестьяне, когда сидѣли на сырой землѣ.

Голова у него свѣсилась на грудь. Плечи опустились. Руки съ такой усталостью упали ему на колѣни, что казалось, будто онѣ больше не способны ни къ какой работѣ. Только сердце свое онъ чувствовалъ — сердце, которое кроваво-краснымъ желѣзомъ горѣло въ его груди.