Михаэль

5.

Учитель, въ рабочей курткѣ, ходилъ взадъ и впередъ по мастерской. Глаза его были полусомкнуты, въ то время какъ подъ могучей бородой слегка пріоткрылись губы: точно ему трудно было дышать.

Не удавалось. Нѣтъ. Не удавалось уловить этотъ отблескъ волосъ.

Три дня… три дня и три ночи, и все-таки не удавалось… не удавалось.

Три дня — и онъ не видѣлъ его. Оно не дышало подъ его кистью.

Чарльсъ Свитъ, единственно кому, кромѣ Михаэля, разрѣшалось входить безъ доклада, откинулъ портьеру мастерской.

— Съ добрымъ утромъ, — сказалъ онъ.

Учитель повернулъ голову и поднялъ глаза, и въ выраженіи ихъ сквозила такая усталость, словно они потухли, или ихъ зрѣніе было направлено внутрь, на картину, которую онъ стремился видѣть.

— Что тебѣ нужно? — спросилъ онъ.

— Пришелъ тебя навѣстить, — отвѣтилъ Свитъ.

— Я работаю, — сказалъ учитель, продолжая свое хожденіе.

— Знаю. И ты не спалъ три ночи?

— Нѣтъ.

Чарльсъ Свитъ сѣлъ.

— Жакъ мнѣ разсказалъ. Ну, не глупо ли это?

Учитель, ходившій взадъ и впередъ, сухо отрѣзалъ:

— Фру Адельскіольдъ мнѣ читала.

Иногда, когда лихорадочно работавшая мысль не давала ему покоя и никакія усилія мозга не бывали въ состояніи подавить ее, онъ кого-нибудь заставлялъ читать.

— Что она читала? — спросилъ Свитъ.

— Шекспира, — отвѣтилъ учитель въ томъ же тонѣ какъ и раньше.

Онъ опустился въ кресло, не раскрывая глазъ, погружаясь въ ту мучительную сосредоточенность, путемъ которой онъ хотѣлъ заставить себя видѣть каждую линію, каждую тѣнь, чтобы онѣ какъ живыя предстали на полотнѣ.

— Гдѣ Михаэль? — спросилъ Свитъ.

— Не знаю, — отвѣтилъ учитель, не раскрывая глазъ.

— Гмъ… — сказалъ Свитъ, — онъ каждый вечеръ толчется въ фойэ оперы, кокетничаетъ со всякой балетной крысой.

Учитель не шевелился.

— Оставь его, — сказалъ онъ.

— Но это дорого стоитъ, — сказалъ Свитъ и взглянулъ на учителя.

Учитель не отвѣчалъ.

И быть-можетъ желая отогнать мысли, которыя преслѣдовали его неотступно, онъ всталъ и произнесъ коротко:

— Что новаго?

Чарльсъ Свитъ сообщилъ ему нѣсколько скандальныхъ исторій изъ Палаты Депутатовъ, пока внезапно учитель не сказалъ — и широко раскрытые глаза его пріобрѣли свой прежній блескъ:

— Чарльсъ, я долженъ этого добиться, я долженъ ее написать.

Учитель снова зашагалъ по мастерской; наконецъ, онъ остановился.

— Я слишкомъ хорошо сознаю: — портретъ предъявляетъ все новыя и новыя требованія къ художнику. Видишь живое передъ собой… прямо передъ глазами — это живое ты, отъ котораго не отвертишься, которое необходимо уловить и которое желаетъ быть написаннымъ. Отъ этого живого, Чарльсъ, не жди пощады.

Онъ набилъ себѣ трубку.

— Когда пишешь портреты — поступаешь въ школу. И никогда ты не уйдешь отъ этой школы.

Онъ засмѣялся.

— Та великая школа, Чарльсъ, — сказалъ онъ, гдѣ приходится перелистывать страницы и читать по раскрытой книгѣ жизни.

Онъ продолжалъ говорить оживленно и убѣдительно, какъ нѣкогда въ Латинскомъ кварталѣ, когда ему было двадцать семь лѣтъ, и онъ шестью гигантскими шагами обмѣрялъ свою мастерскую.

— Можетъ-быть, мнѣ слѣдовало бы въ свое время пописать побольше портретовъ? Портретъ съ его „Entweder-Oder“; портретъ, это — жизнь или смерть. Эти голландцы знали что дѣлали, когда писали своихъ женщинъ.

Чарльсъ Свитъ засмѣялся.

— Тебѣ сегодня двадцать лѣтъ?

— Нѣтъ, — и учитель заговорилъ съ неожиданной рѣзкостью: — я старъ… я старъ и сѣдъ, какъ пророкъ Израиля; и чего въ концѣ-концовъ стоитъ все то, что я тутъ намалевалъ?

— Ты писалъ Михаэля, — сказалъ господинъ Свитъ.

— Да, — отрѣзалъ учитель, въ то время какъ Чарльсъ Свитъ внимательно слѣдилъ за нимъ.

— И когда я умру, меня повѣсятъ рядомъ съ тѣми, кто портилъ Наполеона и господинъ Рафаэлли со своими уличными мальчишками переживетъ меня.

Онъ продолжалъ курить, пока внезапно не придвинулъ къ свѣту мольбертъ съ портретомъ княгини Цамиковой.

— Я уловилъ сходство, — сказалъ онъ, — рисунокъ вѣренъ. Вообще — хорошо, но не настолько, чтобы не быть товаромъ на складѣ у старьевщика.

Чарльсъ Свитъ все еще продолжалъ слѣдить за нимъ.

— Вѣдь ты уже давно не писалъ женщинъ.

Учитель не отвѣчалъ.

И можетъ быть дѣлая новую попытку отогнать назойливыя мысли, онъ сказалъ:

— Какъ хорошо читаетъ фру Адельскіольдъ.

— Что она читала? — спросилъ Свитъ, никогда не уклонявшійся отъ тѣхъ впечатлѣній, подъ вліяніемъ которыхъ учитель находился во время работы: вѣроятно, онъ думалъ о своихъ „мемуарахъ“.

Учитель отвѣтилъ несразу. Потомъ онъ сказалъ такъ, словно думалъ о другомъ:

— Ромео и Джульету.

Господинъ Свитъ улыбнулся едва замѣтно.

— Такъ, такъ… Ромео и Джульету.

Учитель сѣлъ и, продолжая думать о Шекспирѣ, онъ тихо сказалъ:

— Того не критикуютъ и того не рѣшаются иллюстрировать.

Но вскорѣ онъ прибавилъ совершенно измѣнившимся голосомъ:

— Послушай, Чарльсъ, какъ ты находишь: Джульета — не блондинка?

Чарльсъ Свитъ, думавшій о фру Адельскіольдъ, которую онъ третьяго дня видѣлъ въ оперѣ, въ ложѣ герцогини де-Монтьё, отвѣтилъ почти машинально:

— Возможно.

Точно отблескъ какой-то скользнулъ по лицу учителя.

— Да, да, — сказалъ онъ, занятый иными мыслями: — у нея должны быть свѣтлые волосы… пепельнаго цвѣта.

— Теперь ступай, — сказалъ онъ рѣзко, и поднялся съ мѣста.

— Ступай, — и голосъ его зазвучалъ по-иному, — я хочу работать.

Господинъ Свитъ всталъ, когда къ нему обратился учитель.

— Чарльсъ, — сказалъ онъ, — вѣдь это единственное, что есть въ жизни.

— Что? — сказалъ Свитъ.

Учитель хлопнулъ своего друга по плечу.

— Желать совершеннаго.

Онъ на минуту задумался и голосъ его вновь измѣнился, когда онъ сказалъ:

— Какъ было бы хорошо умереть передъ своимъ холстомъ… послѣ послѣдняго удачнаго мазка кисти!

— Прощай!

Господинъ Свитъ сошелъ въ переднюю, гдѣ ожидалъ мажордомъ.

— Вы не остаетесь къ завтраку, господинъ Свитъ? — спросилъ Жакъ.

— Нѣтъ… меня прогнали.

— Гмъ… — сказалъ Жакъ, — Цамикова пріѣзжаетъ.

— Она позируетъ сегодня передъ обѣдомъ? — спросилъ онъ.

Морщинистое лицо Жака скривилось въ гримасу.

— Не знаю, — сказалъ онъ, подавая господину Свиту шляпу. — Если не будутъ писать — будутъ бесѣдовать.

Чарльсъ Свитъ спустился по пяти ступенямъ вестибюля…

Учитель поспѣшно установилъ свой мольбертъ. Въ мгновеніе ока смѣшалъ краски.

Да, да, вотъ онъ, вотъ онъ этотъ отблескъ. Наконецъ-то!

Наконецъ!

Вошелъ Жакъ.

— Ступай! — крикнулъ учитель.

И онъ продолжалъ работать.

Наконецъ!

И, устремивъ свои сіяющіе глаза на полотно, онъ кинулъ этотъ сѣрый отблескъ, этотъ наконецъ-то обрѣтенный пепельно-сѣрый отблескъ на прекрасные волосы княгини Цамиковой.

Онъ проработалъ съ-часъ, время отъ времени закрывая глаза, чтобы понудить свою зрительную силу, и вновь продолжая работать, чтобы закрѣпить то, что онъ видѣлъ — пока не повернулъ головы.

— Кто тамъ? — спросилъ онъ.

— Это я.

Княгиня Цамикова стояла передъ портьерой и шла теперь по мастерской съ тѣмъ легкимъ наклономъ туловища, который такъ свойствененъ высокимъ женщинамъ.

Что-то какъ молнія скользнуло по лицу учителя.

— Я работаю, — сказалъ онъ, — займитесь, пока чѣмъ хотите.

Княгиня Цамикова разгуливала по мастерской, какъ она это дѣлала обычно, взглядомъ знатока осматривая вазы, чаши и хрусталь, быть-можетъ тѣмъ иногда ей присущимъ взвѣшивающимъ взглядомъ, который она унаслѣдовала отъ своихъ предковъ, торговцевъ въ Одессѣ. Взглядъ, сохранившійся съ того времени, когда она еще не знала своего будущаго супруга князя Цамикова, который на ней женился какъ султанъ, выбирающій жену для гарема.

Учитель продолжалъ работать, въ то время какъ княгиня остановилась передъ торсомъ юноши изъ раскопокъ Сициліи, подареннымъ учителю королевой Маргаритой.

Клодъ Зорэ повернулъ голову.

— Онъ похожъ на Михаэля, — сказалъ онъ. — Вамъ это не бросилось въ глаза?

Княгиня засмѣялась (словно желая смѣхомъ скрыть какое-то тайное неудовольствіе) и сказала:

— Существуетъ ли, вообще, красота, не похожая на господина Михаэля?

— Садитесь, садитесь, — сказалъ внезапно учитель, и разсмѣявшись, и устремивъ на нее свой сіяющій взглядъ, онъ прибавилъ: — У васъ нашлась бы причина быть недовольной.

Княгиня раскрыла губы, словно собираясь что-то сказать. Но только вскинула свои широко-открытые глаза на учителя, который работалъ въ то время когда княгиня усаживалась на свое мѣсто.

— Хорошо, — сказалъ онъ, отступая на нѣсколько шаговъ отъ картины.

— Хорошо, — повторилъ онъ.

Глаза его горѣли яркимъ огнемъ, какъ глаза хищника, подкрадывающагося къ своей жертвѣ, а на сложенныхъ рукахъ княгини Люціи сверкали брилліанты, и въ блескѣ ихъ чудилась тайная побѣда.

Внезапно учитель кончилъ и отбросилъ въ сторону свою палитру.

— Довольно, — сказалъ онъ, — теперь идемте обѣдать.

Княгиня засмѣялась.

— Да, — сказалъ учитель, — я голоденъ.

И онъ позвонилъ.

Княгиня Цамикова, которая, повидимому, не собиралась подыматься, замѣтила:

— Но вѣдь господинъ Михаэль еще не пришелъ.

— Это его дѣло, — отвѣтилъ учитель, расправивъ руки, — мы обѣдаемъ.

Быстрая улыбка скользнула по лицу княгини когда въ дверяхъ появился слуга.

— Велите подавать, — сказалъ учитель.

Жюль секунду колебался.

— Но господинъ Михаэль еще не приходилъ.

— Велите подавать.

Слуга удалился и учитель сказалъ: — Простите, одну минуту, — и вышелъ слѣдомъ за нимъ.