Михаэль

18.

Восемь дней и ночей пролежалъ въ кровати учитель.

Онъ просыпался, требовалъ вина, дремалъ и снова пилъ.

Изъ стонущей груди на открытыя губы выступала слюна, а стекавшій градомъ потъ почти заливалъ его тѣло.

Мажордомъ сидѣлъ возлѣ его кровати.

Когда учитель просыпался, онъ приносилъ ему пищу, которую учитель проглатывалъ — жадно и быстро, словно онъ забылъ о существованіи ножа и вилки.

Послѣ этого онъ снова ложился. Сѣдѣющая борода, нечесаной, лежала на испачканной подушкѣ, и широко-раскрытые глаза на распухшемъ лицѣ его казались стеклянными, потухшими.

Когда къ нему обращался мажордомъ, онъ не отвѣчалъ, и глаза его оставались безжизненными, пока онъ снова не засыпалъ.

Ни одна человѣческая душа не появлялась на опустѣвшей лѣстницѣ. Въ вестибюлѣ Жюль подымался со своего кресла и съ словами „маэстро уѣхалъ“ онъ принималъ отъ посѣтителей ихъ визитныя карточки.

И снова наступала тишина въ домѣ, въ которомъ мажордомъ запиралъ всѣ двери.

Одинъ только Чарльсъ Свитъ свободно проходилъ черезъ вестибюль.

Мажордомъ входилъ въ гостиную, предварительно заперевъ за собою всѣ двери:

— Ну, какъ дѣла? — спрашивалъ Свитъ.

Мажордомъ отвѣчалъ: — Все такъ же.

Чарльсъ Свитъ спрашивалъ — а на губахъ его въ это время появлялось выраженіе брезгливости передъ порокомъ, который былъ чуждъ его націи: Какъ долго это можетъ продолжаться?

— Трудно сказать, — отвѣчалъ мажордомъ.

Чарльсъ Свитъ внезапно посмотрѣлъ на неподвижное лицо Жака: — Но отчего это произошло?

Мажордомъ отвѣчалъ, не мѣняя выраженія лица: — Вѣроятно, маэстро усталъ.

Но когда онъ собирался уходить, Чарльсъ Свитъ спросилъ Жака, словно стараясь его сбить: — А гдѣ Михаэль?

Мажордомъ отвѣтилъ такъ же, какъ и раньше: — господинъ Михаэль уѣхалъ.

— Гм… — проговорилъ Свитъ и ушелъ.

Мажордомъ осторожно вернулся обратно, пройдя черезъ всѣ двери.

Учитель стоналъ сквозь сонъ, и потъ стекалъ со лба его и по щекамъ.

Ночью Жакъ проснулся.

Учитель метался въ кровати: — Жакъ.

— Я здѣсь, учитель.

— Жакъ, мнѣ не спится.

— Учитель, вы много спали, — сказалъ Жакъ.

Клодъ Зорэ не отвѣчалъ.

Но вскорѣ послѣ этого онъ сказалъ: — Ложись теперь спать, — онъ взялъ руку мажордома, — ты, вѣроятно, долго не спалъ.

Прошло мгновеніе.

Потомъ онъ спросилъ: — Который сегодня день?

— Суббота, учитель.

Дрожь пробѣжала по опухшему, безжизненному лицу учителя, но онъ только проронилъ: — Ложись-ка спать.

Въ девять часовъ онъ позвонилъ въ колокольчикъ, стоявшій возлѣ его кровати, чтобы побудить Жака. Слуга проснулся и проговорилъ испуганнымъ голосомъ, въ то время какъ взглядъ его скользнулъ по стаканамъ на столикѣ учителя: — Уже поздно, учитель.

— Тебѣ необходимо было выспаться, — сказалъ учитель, не двигаясь съ мѣста.

Жакъ ушелъ и вернулся съ газетами, и Клодъ

Зорэ развернулъ ихъ. Онъ попробовалъ читать. Но казалось, будто мысли его не въ состояніи были удерживать буквы или глаза его потеряли свою зрительную силу.

— Помоги мнѣ встать.

Жакъ помогъ ему одѣться и съ дрожащими колѣнями, которыя едва держали его, учитель прошелъ въ гардеробную. Онъ посмотрѣлъ въ зеркало на свое опухшее лицо, на мѣшки подъ опухшими глазами — и все же онъ вымылъ однѣ только руки. Онъ все еще инстинктивно избѣгалъ и чистки, и мытья.

Онъ вышелъ изъ комнаты и принялся ходить по всему дому. Платье, казавшееся слишкомъ широкимъ, мѣшкомъ висѣло на его согбенномъ тѣлѣ. Его мучила жажда, у него болѣла каждая частица его тѣла.

— Я лягу въ кровать, — сказалъ онъ и мажордомъ раздѣлъ его и, дрожа отъ холода, онъ укутался въ свои одѣяла.

Въ продолженіе цѣлаго дня онъ ложился въ кровать, вставалъ, снова ложился и снова вставалъ.

Четыре дня и четыре ночи напролетъ онъ не смыкалъ глазъ. Лежа на спинѣ, безъ сна, онъ вперялъ свой безжизненный взглядъ въ балдахинъ кровати, въ то время какъ къ нему постепенно возвращались его мысли, а мозгъ вновь пріобрѣталъ способность думать.

Когда на пятый день Жакъ подавалъ ему сонный эликсиръ, дрожащія руки учителя обхватили стаканъ: — Теперь, Жакъ, — сказалъ онъ, — молись своимъ святымъ, ибо если эту ночь я не буду спать, Клодъ Зорэ лишится разсудка.

Въ эту ночь онъ двѣнадцать часовъ проспалъ мучительнымъ сномъ. Когда онъ проснулся, тѣло его было точно разбито, но сознаніе было ясно.

— Приготовь мнѣ ванну, — и пока мажордомъ приготовлялъ ванну, онъ читалъ газеты, присѣвъ на кровати.

Онъ вошелъ въ ванную комнату и легъ въ бассейнъ. Выйдя оттуда, онъ сѣлъ передъ зеркаломъ и усталой рукой, охваченный жгучей болью, онъ принялся возстанавливать маску Клода Зорэ.

Онъ вышелъ совершенно одѣтымъ и направился наверхъ, въ свою мастерскую. Онъ перелистывалъ старыя гравюры: такъ проходили часы.

За обѣдомъ онъ спросилъ: — Чарльсъ Свитъ приходилъ сегодня?

— Да, — отвѣчалъ мажордомъ.

— Почему ты его не попросилъ войти?

Мажордомъ не отвѣчалъ.

— Гм… — проговорилъ учитель, — можетъ-быть такъ лучше. Того — чего онъ не видѣлъ, онъ не можетъ описать.

Ночью онъ спалъ очень мало. Онъ пролежалъ до утра съ раскрытыми сіявшими глазами. Точно боевыя колесницы: — вернулись мысли въ его могучій мозгъ. Онъ рано позвонилъ.

— Я буду работать, — сказалъ онъ и пошелъ принять ванну.

Жакъ помогалъ ему. Внезапно учитель, сіяя глазами, хлопнулъ его по плечу.

— Жакъ, — сказалъ онъ, — быть-можетъ я еще сдѣлаюсь художникомъ.

— А развѣ вы не художникъ, учитель.

— Нѣтъ, старина, пока еще нѣтъ.

Клодъ Зорэ хотѣлъ было уйти. Но внезапно онъ обернулся и пожалъ руку мажордома.

— Спасибо, другъ мой, — сказалъ онъ и вышелъ изъ комнаты.

И высоко выпрямившись, плавной походкой — такою же, какой его предки-крестьяне въ мартовскій день отправлялись на первую полевую работу, онъ прошелъ черезъ свой домъ и поднялся въ мастерскую.

Стоя на нижней ступенькѣ лѣстницы, мажордомъ слушалъ, какъ наверху, у себя, учитель натягивалъ свой подрамокъ.

Къ обѣду онъ сошелъ внизъ. Онъ молчалъ въ то время, когда Жюль подавалъ блюда.

— Зажги свѣтъ въ библіотекѣ, — сказалъ онъ, отодвигая стулъ.

Мажордомъ увидѣлъ его читающимъ толстую библію.

До самой ночи онъ сидѣлъ въ библіотекѣ и читалъ. Его могучая борода свисала на страницы книги Исаіи.

Утромъ Жакъ спросилъ: — Принимать кого-нибудь?

— Нѣтъ, никого. Я желаю имѣть покой, — отвѣчалъ учитель.

Мажордомъ было открылъ губы, собираясь что-то спросить, но снова сомкнулъ ихъ.

Учитель повернулъ голову и спросилъ машинально: — Михаэль уѣхалъ?

Это было въ первый разъ, когда онъ произнесъ его имя.

Мажордомъ тихо отвѣчалъ: — Не знаю.

Учитель пошелъ къ двери.

— Пусть для господина Михаэля поставятъ приборъ, — сказалъ онъ и направился въ свою мастерскую.

Дни протекали, становились недѣлями. Учитель все такъ же являлся къ своимъ одинокимъ трапезамъ. На лицѣ его появились борозды, какъ на пашнѣ, но плечи были прямы. Раздвижныя двери его мастерской стояли запертыми и никто не смѣлъ ихъ отпирать.

Мажордомъ осторожно прокрадывался къ верхней ступенькѣ лѣстницы. За дверью раздавались шаги учителя. Вотъ онъ заговорилъ — громко заговорилъ.

Мажордомъ осторожно поднялся на послѣднюю ступеньку.

Да, онъ говорилъ, онъ громко восклицалъ.

Въ испугѣ, Жакъ приложилъ ухо къ щели раздвижной двери, чтобы разслышать слова. Вотъ онъ замолкъ. Вотъ онъ ходитъ взадъ и впередъ. Вотъ онъ снова заговорилъ: „О если бы Ты въ преисподней сокрылъ меня и укрывалъ меня, пока пройдетъ гнѣвъ Твой, положилъ мнѣ срокъ и потомъ вспомнилъ обо мнѣ!“

Голова мажордома приникла къ двери (онъ самъ этого не замѣтилъ), а изнутри вновь раздался голосъ учителя: „Погибни день, въ который я родился, и ночь, въ которую сказано: зачался человѣкъ! День тотъ да будетъ тьмою; да не взыщетъ его Богъ свыше, и да не возсіяетъ надъ нимъ свѣтъ. О! ночь та — да будетъ она безлюдна; да не войдетъ въ нее веселіе! Да померкнутъ звѣзды разсвѣта ея“.

Учитель говорилъ все громче и громче, словно онъ подчинялъ и мозгъ свой, и свою зрительную силу этимъ мощнымъ жалобамъ библіи, словно онъ наполнялъ и душу свою, и сѣть своихъ нервовъ, и все существо свое этой скорбью изъ Ветхаго Завѣта, чтобы увидѣть его, это послѣднее отчаяніе, увидѣть своими собственными глазами: „Для чего я не умеръ, выходя изъ утробы? Зачѣмъ приняли меня колѣна? Зачѣмъ было мнѣ сосать сосцы? Теперь бы лежалъ я и почивалъ; спалъ бы, и мнѣ было бы покойно“.

Мажордомъ ухватился за перила, чтобы удержаться на ногахъ. И въ то время, когда онъ сбѣгалъ съ лѣстницы, причемъ у него дважды подкашивались колѣна, онъ продолжалъ еще слышать голосъ учителя, громко доносившійся сквозь запертую дверь: „На что данъ страдальцу свѣтъ и жизнь огорченнымъ душою, которые ждутъ смерти? Чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мнѣ.

Мажордомъ все еще прислушивался, облокотившись о перила на нижней ступенькѣ. Но вдругъ онъ побѣжалъ — побѣжалъ черезъ гостиную, а оттуда черезъ дверь, внизъ, въ переднюю, гдѣ сидѣлъ Жюль.

— Что случилось, старина? — спросилъ Жюль, вставши со своего кресла.

Мажордомъ не отвѣчалъ; онъ стиснулъ свои искусственныя челюсти и дрожа опустился въ кресло.

Раздался звонокъ у наружной двери.

Это былъ Свитъ, и мажордомъ всталъ, когда тотъ вошелъ въ вестибюль.

— Что новаго? — спросилъ онъ.

— Маэстро работаетъ, — отвѣтилъ Жакъ дрожащимъ голосомъ.

— Что онъ работаетъ? — спросилъ Свитъ.

— Не знаю.

Свитъ подумалъ минуту.

— Почему вы утромъ не посмотрите?

— Дверь въ мастерскую заперта, — отвѣтилъ Жакъ, и начиная дрожать (отъ страха передъ тѣмъ, чего онъ такъ боялся, и о чемъ онъ не рѣшался говорить), онъ прибавилъ: — Но онъ говоритъ не переставая.

— Говоритъ? — сказалъ Свитъ: — Что же онъ говоритъ?

— Не знаю, — отвѣчалъ Жакъ: — Но… но (и онъ произнесъ это совсѣмъ тихо) мнѣ кажется, что это изъ Библіи.

По лицу Чарльса Свита скользнулъ какой-то отблескъ.

— Это возможно, — сказалъ онъ, и внезапно прибавилъ: — Давайте, взойдемте наверхъ.

Они поднялись по лѣстницѣ — и, невольно, такъ тихо, точно — спалъ кто-нибудь, кого не слѣдовало будить.

И мажордомъ отворилъ дверь въ гостиную: — Слышите, — сказалъ онъ.

— Да.

— Онъ опять говоритъ, — прошепталъ Жакъ, остановившійся на порогѣ, и морщинистое лицо его казалось точно залитымъ известью.

Двери были раздвинуты и только портьера прикрывала входъ въ мастерскую, изъ которой доносился голосъ учителя, повторяющаго все тѣ же слова: „Погибни день, въ который я родился, и ночь, въ которую сказано: зачался человѣкъ. Да померкнутъ звѣзды разсвѣта ея: пусть ждетъ она свѣта, и онъ не приходитъ, и да не увидитъ она рѣсницъ денницы…“

— Что онъ читаетъ? — прошепталъ Жакъ, прислонившись къ притолокѣ двери.

Чарльсъ Свитъ не отвѣчалъ.

Потъ градомъ катилъ съ его лба, точно онъ самъ переживалъ напряженіе учителя.

— Что онъ читаетъ? — вновь прошепталъ Жакъ, простирая къ Свиту свои растопыренные пальцы.

Учитель снова заговорилъ, и казалось, будто онъ съ трудомъ выжималъ слова изъ напряженной груди своей: „Теперь бы лежалъ я и почивалъ; спалъ бы и мнѣ было бы покойно“.

Чарльсъ Свитъ не трогался съ мѣста.

Учитель замолкъ, и они слышали только мѣрный шумъ его шаговъ и тихій плескъ воды въ бассейнѣ.

Внезапно Клодъ Зорэ отдернулъ портьеру и сталъ на порогѣ.

По щекамъ его бѣжали борозды, точно прорѣзанныя ножомъ.

— Это ты здѣсь? — сказалъ онъ Чарльсу Свиту и точно успѣвъ уже забыть о немъ, онъ сказалъ, обращаясь къ мажордому и указывая на бассейнъ: — Запри воду.

Мажордомъ прошелъ черезъ комнату и дрожащими руками заперъ фонтаны.

— И вели запрягать, — сказалъ учитель, — я хочу проѣхаться.

Клодъ Зорэ вернулся въ свою мастерскую.

Господинъ Свитъ шелъ слѣдомъ за мажордомомъ.

— Теперь слѣдуетъ оставить его въ покоѣ, — проговорилъ Чарльсъ Свитъ и Жакъ почти не узналъ его голоса.

Когда господинъ Свитъ спускался по ступенямъ вестибюля, навстрѣчу ему попался господинъ Адельскіольдъ. Онъ выглядѣлъ странно, его свѣтлая борода казалась точно приклеенной къ его лицу.

Чарльсъ Свитъ взглянулъ на него: — Вы ли это? — сказалъ онъ. — Да гдѣ же вы пропадали все это время?

— Въ Финляндіи, — отвѣчалъ Адельскіольдъ со своимъ блуждающимъ взглядомъ.

— Такъ далеко? — сказалъ Свитъ. — А какъ поживаетъ фру Адельскіольдъ?

Адельскіольдъ какъ-то быстро взглянулъ наверхъ: — Вѣдь фру Адельскіольдъ въ Нормандіи.

И какъ человѣкъ, который в ы н у ж д е н ъ раскрыть единственную мысль, около которой неустанно работаетъ его мозгъ, онъ прибавилъ: — Она гоститъ у герцогини де-Монтьё.

Прошло, быть-можетъ, полминуты, пока Чарльсъ Свитъ отвѣтилъ: — Совершенно вѣрно, вѣдь я объ этомъ слышалъ.

Онъ минуту повертѣлъ своей тросточкой: — Зорэ не принимаетъ, — сказалъ онъ, — онъ работаетъ.

Адельскіольдъ, вздрагивавшій, когда къ нему обращались, — какъ человѣкъ, который смахиваетъ муху, сѣвшую ему на лобъ, сказалъ: — Я собираюсь только оставить карточку.

И они разстались.

Господинъ Адельскіольдъ поднялся въ вестибюль и передалъ Жюлю свою визитную карточку.

— Быть-можетъ я могу посидѣть тутъ минутку, — сказалъ онъ: — я немного усталъ.

И онъ машинально опустился въ одно изъ большихъ креселъ, устремивъ въ пространство безжизненный взглядъ, не двигаясь, какъ человѣкъ, для котораго замерла жизнь.

Учитель умылся и переодѣлся. Теперь онъ быстро проходилъ черезъ переднюю.

— Что? Вы тутъ? — сказалъ онъ, завидѣвъ Адельскіольда, который всталъ. И онъ прибавилъ очень нѣжно: — Не хотите ли проѣхаться со мною? Полезно подышать свѣжимъ воздухомъ.

Адельскіольдъ схватилъ руку учителя: — Благодарю.

— Но я не могу разговаривать, — сказалъ Клодъ Зорэ, когда они садились въ экипажъ: — я работаю.

На высохшихъ глазахъ Адельскіольда дрогнули рѣсницы: — Вы работаете?

— Да, — отвѣчалъ учитель, — и мои мысли не хотятъ успокоиться.

Адельскіольдъ глядѣлъ все тѣмъ же безжизненнымъ взглядомъ, что и передъ тѣмъ, въ вестибюлѣ.

— Нѣтъ, — сказалъ онъ, — мысли не хотятъ успокоиться.

И оба они сидѣли другъ возлѣ друга и катили по бульвару.

Время отъ времени губы учителя шевелились, точно шепча неслышныя слова. Адельскіольдъ согнулся въ сидѣніи и снова выпрямился. Никто изъ нихъ не проронилъ ни слова.

— Всего лучшаго, другъ мой, — сказалъ учитель, когда они вновь разстались.

Интонація, съ которой были сказаны эти слова, проникла въ сознаніе Адельскіольда, и дрожь пробѣжала по его скорбному лицу: — Благодарю, Клодъ Зорэ, — сказалъ онъ.

И ушелъ.

Клодъ Зорэ на мгновеніе остановился у подъѣзда.

Углы его рта были опущены отъ усталости — а быть-можетъ и отъ страданія…