Михаэль

22.

Адельскіольдъ остановился, прислонившись къ собственной рѣшеткѣ. Потомъ онъ куда-то пошелъ — онъ самъ не зналъ куда. Но завидѣвъ внезапно Тріумфальную арку, онъ перешелъ площадь и сѣлъ на одинъ изъ тѣхъ камней, къ которымъ прикрѣплены цѣпи; своимъ безумнымъ лицомъ — свою шляпу онъ положилъ возлѣ себя на землю — онъ походилъ на жалкаго нищаго, который проситъ подаянія.

Внезапно онъ всталъ, и какъ человѣкъ идущій на путевой столбъ, пошелъ къ себѣ домой.

Онъ позвонилъ и — покраснѣвъ и потомъ снова поблѣднѣвъ подъ взглядомъ своего собственнаго слуги, онъ спросилъ: — Фру Адельскіольдъ дома?

— Да, сударь, — отвѣтилъ слуга, съ спокойнымъ лицомъ, — барыня въ гостиной.

Адельскіольдъ прошелъ черезъ переднюю, но передъ гостиной онъ остановился. Онъ не рѣшался отворить дверь.

Но потомъ онъ открылъ ее, и увидѣлъ Алису, которая стояла у окна, повернувшись къ нему спиною; и она не обернулась — не поклонилась ему.

И онъ также не проронилъ ни слова, пока не расплакался.

И онъ принялся ходить по комнатѣ, взадъ и впередъ, все на одномъ и томъ же мѣстѣ, взадъ и впередъ, пока внезапно не кликнулъ ей, — ей, которая не тронулась съ мѣста, не обернулась, — почти безсознательно, побуждаемый своимъ страданіемъ, не находившемъ исхода: — Садись же.

И Алиса молча сѣла, съ безпомощно висѣвшими руками, съ блѣднымъ лицомъ — блѣднымъ отъ ужаса.

Адельскіольдъ продолжалъ ходить взадъ и впередъ, пока онъ внезапно не остановился у самыхъ ея колѣнъ и не сказалъ дрожащимъ голосомъ: — Скажи же что-нибудь.

И охваченный животной ревностью отъ близости ея тѣла — онъ снова повторилъ, и руки его тряслись: — Скажи же что-нибудь.

И снова отошелъ — боясь, чтобы чего-нибудь не совершили его руки.

Фру Алиса не трогалась съ мѣста.

— Что же мнѣ сказать! — спросила она и прибавила еще болѣе тихо: — Ну что я теперь могу сказать… не причиняя тебѣ боли?

Адельскіольдъ остановился при звукѣ ея голоса. Онъ упалъ въ кресло, скрытое за двумя пальмами, и зарыдалъ какъ человѣкъ, который знаетъ все и, тѣмъ не менѣе, не можетъ постичь.

Но вотъ онъ поднялся и, казалось, будто его пріободрила солдатская кровь его націи, или будто она вернула ему способность размышлять. Только видъ ея тѣла причинялъ ему страданіе. Онъ проговорилъ въ пространство: — Я уѣду.

И онъ продолжалъ стоять, развивая свои сокровенныя мысли, устраивая все какъ-слѣдуетъ, согласно своимъ понятіямъ, понятіямъ солдатскаго сына, пока онъ снова не сказалъ: — И завтра ты будешь принимать, такъ же какъ обыкновенно.

Онъ тяжело вздохнулъ, точно легкимъ его не хватало воздуха.

— А въ пятницу ты пойдешь къ Клоду Зорэ на выставку, и извинишься за меня: скажешь, что я боленъ.

Фру Адельскiольдъ сидѣла на кушеткѣ, облокотившись о край ея, словно желая прислонить свое стройное тѣло. Съ закрытыми глазами она походила на мертвую.

Адельскіольдъ произнесъ въ томъ же тонѣ, что и раньше: — Прости меня за все.

Фру Адельскіольдъ раскрыла губы; покачивая своими скрещенными на груди руками, она дважды произнесла имя Адельскіольда.

— Александръ, Александръ! — тихо, почти беззвучно.

Но Адельскіольдъ, мозгъ котораго вмѣщалъ только одну, единственную, мысль, отъ которой онъ не въ силахъ былъ оторваться, направился къ двери, точно растворившейся подъ его взглядомъ — и вышелъ.