Михаэль

Теперь я могу умереть спокойно: я видѣлъ великую страсть.

1.

Учитель отворилъ дверь и вышелъ на балконъ. Его глаза были слегка прищурены: быть-можетъ они старались всмотрѣться въ произведеніе, которое уже начинало покидать его мысли, а можетъ-быть ихъ слѣпилъ дневной свѣтъ.

Онъ сѣлъ на свое обычное мѣсто. Могучая черная борода его, изборожденная волнистыми бѣлыми нитями, свисала у него почти до самой баллюстрады, и послѣ оконченнаго дневного труда, его руки, точно они опирались о несокрушимую стѣну, крѣпко сжали желѣзныя перила.

Михаэль, какъ всегда, сидѣлъ облокотившись о баллюстраду и задумчиво смотрѣлъ въ даль. Нѣсколько набросковъ, повидимому забытыхъ, лежали у него на колѣняхъ,

Въ дверяхъ появился слуга съ прибывшими за день письмами и визитными карточками, которыя онъ на подносѣ подалъ учителю. Учитель принялся просматривать карточки, и одна за другой онѣ снова падали на подносъ, словно на нихъ не стояло имени. И только одну онъ оставилъ себѣ, сунувъ ее въ верхній жилетный карманъ.

Потомъ онъ взялся за газеты. Большинство были подъ бандеролями съ полосатыми синими печатями.

— О чемъ пишутъ? — спросилъ Михаэль, поднявъ голову.

— О выставкѣ въ Мельбурнѣ.

— Что? — спросилъ Михаэль и взглянулъ на Клода Зорэ.

— То, что обыкновенно пишутъ, — сказалъ учитель (когда онъ говорилъ, у него только слегка пріоткрывались губы), и отодвинулъ отъ себя ворохъ газетъ.

Михаэль приподнялся въ своемъ низкомъ креслѣ и на перилахъ развернулъ передъ собою газеты; отъ волненія онъ ежеминутно оправлялъ свисавшую ему на лобъ прядь своихъ длинныхъ темныхъ волосъ, какъ-будто они мѣшали ему читать.

Учитель сидѣлъ не шевелясь. Взглядъ его былъ устремленъ на Тюльерійскій садъ, гдѣ нарождающійся вечеръ уже клонилъ свою переливающуюся пелену на плечи статуй, уже сгущалъ тѣни лавровыхъ деревьевъ; и въ этомъ взглядѣ его появилось выраженіе — такое же какъ у его предковъ-крестьянъ, когда они въ канунъ праздника сидятъ передъ своими пашнями.

Клодъ Зорэ повернулъ голову.

— Ты вѣдь не умѣешь читать по-англійски, — сказалъ онъ.

— Все же, кое-какъ, — сказалъ Михаэль, и продолжалъ сидѣть, нагнувшись надъ газетами изъ Мельбурна.

Учитель поднялъ наброски, которые соскользнули съ колѣнъ Михаэля, и принялся ихъ разсматривать: опять пара распростертыхъ женскихъ тѣлъ. На одномъ наброскѣ голова была не то неокончена, не то забыта. На другомъ — только одно бедро.

Дальше этого Михаэль не шелъ. Ему хорошо удавалась грудь, бедро, затылокъ, шея, но никогда онъ не охватывалъ цѣлаго.

— Но, — и учитель немного отставилъ отъ себя наброски — рисунокъ хорошъ.

— Да, онъ хорошъ.

Учитель улыбнулся.

Понятно, онъ уже успѣлъ подписать подъ ними свое имя. На каждомъ завалящемся этюдѣ, со свойственнымъ ему странно-плавнымъ или вѣрнѣе вязаннымъ почеркомъ, ибо каждая буква сливалась съ другою, постоянно стояло: Эженъ Михаэль, и черта подъ фамиліей была точно выткана со своими тремя точками.

Клодъ Зорэ снова поднялъ голову, и независимо отъ собственной воли, глаза его впитывали въ себя цвѣтъ неба, который, по мѣрѣ нарастанія сумерекъ, становился все блѣднѣе и блѣднѣе, заволакиваясь странной синевой, напоминавшей первые предразсвѣтные проблески лѣтняго утра.

И Михаэль также поднялъ голову и посмотрѣлъ на небо. Всегда, когда онъ принималъ такое положеніе, какъ въ этотъ моментъ, его темные волосы шлемомъ вздымались у него надъ головой.

— Какъ странно окрашено небо, — замѣтилъ онъ и снова углубился въ чтеніе, а снизу въ это время доносился шумъ съ улицы Риволи, бушующимъ потокомъ звуковъ, въ которомъ невозможно было разслышать отдѣльныхъ нотъ.

Нѣсколько мгновеній оба молчали, пока Михаэль снова не поднялъ глаза и долгимъ взглядомъ не посмотрѣлъ на небо:

— Знаешь, — сказалъ онъ, — не странно ли? Точно такой же цвѣтъ я наблюдалъ въ майскія утра надъ Граджиномъ.

Учитель усмѣхнулся:

— Неужели ты вставалъ такъ рано?

— Въ то время да, — сказалъ Михаэль, продолжая читать.

Учитель машинально свернулъ наброски Михаэля и, держа ихъ въ своей сжатой рукѣ, наблюдалъ за читающимъ:

Какъ окрѣпли его члены за послѣднее время. Тѣло его пріобрѣло мускулатуру. Онъ выросъ. Эти линіи — и Клодъ Зорэ невольно провелъ по воздуху свернутыми въ трубку набросками — измѣнились съ тѣхъ поръ, какъ я писалъ его „Аликвіадомъ“ и „Побѣдителемъ“.

Положимъ, съ тѣхъ поръ прошло уже пять лѣтъ — и въ глазахъ учителя появилось выраженіе, точно онъ мысленно читалъ обозначенія годовъ, непрерывной цѣпи годовъ на своихъ собственныхъ картинахъ, — да, въ самомъ дѣлѣ, уже пять лѣтъ какъ онъ написалъ своего „Побѣдителя“, и болѣе пяти протекло съ тѣхъ поръ, какъ онъ работалъ надъ этюдами Граджина.

Какъ ясно онъ помнитъ то время. Атмосфера Праги: какъ странно она походила на атмосферу Монмартра, — тѣ же тона, то же настроеніе… И то было въ Прагѣ, когда къ нему явился Михаэль.

Каждый вечеръ, когда онъ возвращался съ Граджина, швейцаръ гостиницы говорилъ ему:

„Этотъ молодой человѣкъ пришелъ“, и каждый вечеръ онъ отвѣчалъ: „Завтра“. Пока въ одинъ прекрасный вечеръ онъ наконецъ не бросилъ въ изступленіи: „Опять, ну пускай его войдетъ“. И Михаэль вошелъ въ его комнату, и остановился въ дверяхъ, слегка пригнувъ колѣна, съ поблѣднѣвшимъ лицомъ, съ каплями пота на лбу — жемчужина къ жемчужинѣ.

„Ну что вамъ угодно?“

„Показать вамъ кое-что, учитель.“

„Что именно?“

„Нѣсколько рисунковъ, учитель.“

„Такъ. Развѣ въ вашемъ возрастѣ рисуютъ? Дайте сюда?“

И онъ принялся разсматривать пачкотню, ибо это было ничто иное. Но среди этой пачкотни ему попалось нѣсколько набросковъ женской натуры, которые несмотря на все…

— Садитесь, проговорилъ онъ: — если когда нибудь изъ васъ выйдетъ художникъ, то вамъ, во всякомъ случаѣ, придется учиться писать только женщинъ.

При этомъ онъ взглянулъ на Михаэля, который не сѣлъ, не сдвинулся съ мѣста. Все еще блѣдный, съ лицомъ, покрытымъ потомъ, стоялъ онъ передъ нимъ — и на этой статуѣ страха, казалось, лежало что-то еще, что-то такое, что приковало его глаза, ибо учитель внезапно заговорилъ такимъ тономъ, какимъ произносятъ слова привѣтствія, въ которыя желаютъ вложить оттѣнокъ ласки.

— Гмъ, послушайте, если въ теченіе года вы принесете мнѣ картину, женскую натуру, которая будетъ написана какъ-слѣдуетъ… тогда мы съ вами поговоримъ. А, вообще говоря, я не господинъ Бонна, я не даю уроковъ.

И онъ еще спросилъ (въ то время когда Михаэль брался за ручку двери, все еще блѣдный, съ широко раскрытыми глазами):

— Сколько вамъ лѣтъ?

— Семнадцать, учитель.

— А какъ васъ зовутъ?

— Михаэль, — отвѣтилъ онъ, опустивъ голову.

Нѣтъ, никогда еще ему не приходилось встрѣчать человѣка, все существо котораго было бы до такой степени проникнуто выраженіемъ о д н о г о единственнаго чувства: — страха. Онъ протянулъ ему руку:

— Прощайте, — сказалъ онъ и почувствовалъ какъ холодна была рука Михаэля.

— Прощайте, учитель, — отвѣтилъ Михаэль, и снова опустилъ голову, пока за нимъ не захлопнулась дверь…

Клодъ Зорэ все еще смотрѣлъ на блѣд-

(здесь пропуск текста в оригинальном издании)

Куда собственно дѣвались эти этюды Градшина? Онъ никогда ими не пользовался. Когда онъ вернулся изъ Праги, имъ внезапно овладѣлъ (онъ вспомнилъ объ этомъ) ни съ того, ни съ сего, безъ всякой видимой причины, одинъ изъ тѣхъ приступовъ полнаго безпамятства и томительной душевной пустоты, въ теченіе которыхъ онъ днями и мѣсяцами блуждалъ какъ медвѣдь въ клѣткѣ, въ сознаніи собственнаго безсилія, или предавался тому чудовищному опьяненію, когда недѣли становились для него одною ночью, сквозь которую ему мерещились слабыя воспоминанія о глухой жаждѣ забвенія и сна.

Да, какъ-разъ въ то время имъ овладѣлъ этотъ приступъ, этотъ проклятый приступъ. Почти полгода тянулся онъ. За это время появился Михаэль съ своей картиной — нагой женщиной, распростертой на лугу. Долгіе мѣсяцы длилось это состояніе, пока внезапно, почти не думая, не разсуждая, не сознавая, онъ, въ мозгу котораго, обычно, образы и мысли носились по полгоду, по году, мучая его, пока онъ ихъ не отшвыривалъ отъ себя какъ мельничный жерновъ — пока онъ совершенно внезапно не приступилъ къ большому полотну: „Аѳиняне ждутъ отвѣта оракула“, въ которомъ ему наконецъ-то посчастливилось изобразить жалкій человѣческій страхъ смерти, и въ задній планъ котораго онъ помѣстилъ Михаэля, со слегка пригнутыми колѣнами, какъ разъ такимъ, какимъ онъ стоялъ тогда въ Прагѣ, въ дверяхъ.

И послѣ „Страха“ онъ написалъ „Побѣдителя.“

Михаэль поднялъ голову.

— Знаешь, что тутъ написано, — спросилъ онъ. Учитель не отвѣчалъ.

Сквозь блѣдный воздухъ, на крыши Лувра ложилась закатная багряность неба, какъ отблескъ пожара.

— Знаешь, что тутъ написано? — повторилъ Михаэль.

И, словно затвердивъ наизусть, онъ проговорилъ въ пространство: „Здѣсь написано: Получается впечатлѣніе, точно имя Франціи высоко поднялось надъ всѣмъ, поддерживаемое могучими руками Клода Зорэ.“

Выраженіе лица учителя не мѣнялось, и Михаэль, опершись головою о руки, произнесъ въ вечерніе сумерки:

— Быть тѣмъ, о комъ такъ пишутъ!

Учитель улыбнулся:

— Да, да, Михаэль, этотъ человѣкъ вѣроятно умѣетъ владѣть кистью, — сказалъ онъ, съ какой-то надменностью швырнувъ эти послѣднія слова.

Внезапно онъ измѣнилъ тонъ.

— Тебѣ бы слѣдовало перепрыгнуть черезъ эту рѣшетку — сказалъ онъ, ударивъ руками по периламъ.

— Зачѣмъ?

Въ то время какъ они молчали, внизу раздавались звонки велосипедистовъ.

— Зачѣмъ? — спросилъ Михаэль и тихо прибавилъ: — зачѣмъ ты меня спрашиваешь все объ одномъ и томъ же.

Учитель не отвѣчалъ.

И Михаэль продолжалъ все тѣмъ же тихимъ голосомъ, и румянецъ внезапно окрасилъ его склоненное лицо: — могу я тебѣ кое-что сказать?

— Что хочешь.

— Неужели ты не понимаешь…! неужели ты не хочешь понять, что… что когда я читаю все то, что тутъ написано, — о томъ какъ твои картины переживутъ столѣтія подобно картинамъ великихъ мастеровъ и что люди будутъ смотрѣть на нихъ, спустя такой промежутокъ времени, какой мы даже не въ силахъ себѣ вообразить…

Клодъ Зорэ покачалъ головой:

— Никто, — сказалъ онъ, — не знаетъ будущаго.

И указывая своей поросшей волосами рукой на Лувръ, онъ сказалъ, и голосъ его звучалъ такъ же какъ передъ тѣмъ:

— Пойди, сходи туда напротивъ и посмотри, сколько изъ безсмертныхъ уже умерли.

Михаэль поднялъ голову:

— Ты знаешь, что ты не умрешь. Когда я гляжу на тебя, въ то время когда ты работаешь, я вижу по твоему лицу: — ты, знаешь, что не пишешь для тѣхъ, которые теперь въ живыхъ.

Учитель засмѣялся:

— Какъ же я выгляжу, когда работаю?

— Ты улыбаешься, — сказалъ Михаэль.

Клодъ Зорэ снова засмѣялся, здоровымъ, столь характернымъ для него смѣхомъ крестьянина:

— Да, ибо я знаю, что мои современники ничего не смыслятъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Михаэль и покачалъ головой, — ты улыбаешься, потому что знаешь, что тѣ, которые придутъ, поймутъ тебя.

— Но, — и онъ опустилъ голову, — поэтому ты и поймешь, когда я… когда я себѣ говорю…

— Что, — спросилъ учитель.

— Когда я себѣ говорю, — и Михаэль заговорилъ быстро, какъ человѣкъ, которому стыдно, — это т в о е тѣло, которое онъ пишетъ.

Онъ быстро выпрямился, какъ будто его душевному порыву не хватало воздуха:

— Это ты, кого онъ дѣлаетъ безсмертнымъ.

Онъ умолкъ на мгновеніе, и когда онъ снова садился, то сказалъ: — Вѣдь ты понимаешь, что съ моимъ тѣломъ (онъ подыскивалъ слово и внезапно нашелъ его) ты не долженъ поступать какъ съ тѣломъ другого.

Михаэль умолкъ и учитель также не сказалъ ни слова. Тяжелый грохотъ электрическихъ трамваевъ долеталъ снизу, какъ шумъ гигантскаго плуга, пытающагося расколоть землю.

Затѣмъ учитель проговорилъ, въ сумерки:

— Когда-нибудь ты дашь больше, чѣмъ твое тѣло.

— Что?

— Все, — прозвучалъ сквозь мракъ голосъ учителя.

Они снова замолчали, пока Михаэль не спросилъ, почти шепотомъ, перегнувъ голову черезъ перила рѣшетки:

— Скажи, какая она была собой?

— Кто?

Михаэль колебался мгновеніе, пока не промолвилъ также тихо:

— Твоя жена.

Черты лица учителя не измѣнились.

— Ты ее видѣлъ, — сказалъ онъ, не трогаясь съ мѣста.

Михаэль задумчиво смотрѣлъ въ сумерки.

— Да, — сказалъ онъ, слегка шевельнувъ головою, не рѣшаясь повернуть ее. И онъ опять почувствовалъ, тотъ же испугъ, почти тотъ же самый страхъ, который нѣкогда овладѣлъ имъ, и причину котораго онъ не въ состояніи былъ себѣ уяснить: когда учитель привелъ его на кладбищѣ въ Монтрё, и онъ стоялъ передъ статуей, единственной когда-либо созданной учителемъ: склоненная, съ задумчивымъ взглядомъ, женщина сидитъ, держа въ рукахъ разбитый кувшинъ. Возлѣ ея ноги (какой усталой казалась эта нога) было выцарапано „Маrіа“.

— Но, — сказалъ Михаэль и голосъ его слегка дрожалъ, а въ воображеніи своемъ онъ продолжалъ видѣть лицо бѣлой женщины: — какая же она была собой?

Клодъ Зорэ сидѣлъ все также неподвижно и голосъ его звучалъ также какъ и раньше:

— Она была моей землячкой, — сказалъ онъ и снова замолчалъ.

Михаэль не чувствовалъ, какъ поблѣднѣло его лицо и какъ дрожали его руки.

— Но, — продолжалъ учитель, и звукъ его голоса не измѣнился, — не говори обо мнѣ.

Клодъ Зорэ всталъ и прошелъ мимо своего питомца, который по какой-то ассоціаціи идей тихо спросилъ:

— Кто-жъ тогда счастливъ?

Учитель отвѣтилъ:

— Да, кто же? Тотъ кто получаетъ, потому что самъ даетъ.

Михаэль взглянулъ на учителя.

— Вѣдь ты все отдалъ, — сказалъ онъ.

Учитель остановился. Вѣтеръ, пронесшійся надъ садомъ Тюльери, слегка шевелилъ его волнистую бороду.

— Я ничего не далъ жизни, — сказалъ онъ.

Михаэль не слушалъ. Въ воображеніи своемъ онъ продолжалъ видѣть могилу, женщину и ея задумчивый взглядъ на разбитый сосудъ, и ея смертельно усталыя руки.

И учитель повторилъ свои слова, и внезапно ухо Михаэля уловило одно изъ нихъ.

И глубоко вздохнувъ — онъ не зналъ какое бремя онъ тайно свалилъ съ своей души — онъ сказалъ и улыбнулся, такъ что показались его бѣлые крѣпкіе зубы:

— Да. Жизнь.

При звукѣ Михаэлева голоса учитель повернулъ голову и остановился какъ вкопанный; выраженіе его лица внезапно измѣнилось, и онъ глядѣлъ на своего питомца все болѣе и болѣе расширяющимися глазами. Онъ смотрѣлъ на него съ правой стороны. Губы профиля были чувственно-открыты; казалось, онѣ сильно дышали, а лобъ (учитель замѣтилъ это впервые) какъ-то странно загибался кверху.

— Михаэль, — сказалъ онъ, и трудно было различить: былъ ли то человѣкъ, или художникъ, кто удивлялся, — да вѣдь у тебя два лица.

Легкій румянецъ скользнулъ по лицу Михаэля.

— Это я знаю — сказалъ онъ и смущенно разсмѣялся.

И тотчасъ же прибавилъ: — Странно.

Михаэль отвернулся и оба замолчали.

Кругомъ, на площади зажглись электрическіе фонари. Когда они вспыхивали, то казалось, что это прыгаютъ блуждающіе огоньки. Снизу доносился уличный шумъ, какъ разбивающійся о берега бушующій потокъ.

Учитель стоялъ, облокотившись о перила, все съ тѣмъ же выраженіемъ лица.

Въ дверяхъ появился слуга.

— Столъ накрытъ, — сказалъ онъ.

— Благодарю.

Клодъ Зорэ, удаляясь въ комнаты, прошелъ мимо Михаэля.

— Брось „славу“ въ огонь, — сказалъ онъ, указывая на газеты, и нагнулся, чтобы поднять одну изъ нихъ.

— Ты уронилъ карточку, -сказалъ Михаэль и поднялъ съ пола визитную карточку, которую учитель сунулъ въ жилетный карманъ.

— Да, — сказалъ слуга, ожидавшій въ дверяхъ, — madame ждетъ отвѣта.

— Ахъ, вотъ-что, — сказалъ учитель, — такъ это она. Скажите, что сегодня вечеромъ я дома.

Слуга удалился.

Михаэль держалъ карточку, такъ чтобы на нее падалъ свѣтъ отъ двери.

— Княгиня Люція Цамикова.

— Женщина, которая желаетъ, чтобы съ нея писали портретъ, — сказалъ учитель.

Михаэль смѣялся, когда повторялъ незнакомое ему имя. Съ газетами въ карманѣ, онъ спустился въ мастерскую; тамъ онъ бросилъ ихъ въ топившійся каминъ, а самъ усѣлся передъ нимъ на скамеечкѣ. Отъ пламени пылавшей бумаги, красный отблескъ ложился на его лицо.

Учитель остановился на мгновеніе.

— Ты придешь? — сказалъ онъ, — сегодня тутъ обѣдаютъ Адельскіольды.

Учитель ушелъ.

Михаэль продолжалъ сидѣть на своей скамеечкѣ. Въ каминѣ, отъ сгорѣвшей бумаги, ложилась на угли сѣрая пелена пепла и пыли,