Михаэль

9.

Учитель вышелъ изъ своей ванной комнаты Но ванна не помогла ему. Его глаза глядѣли такими усталыми, точно они переутомились отъ долгой жизни.

Сегодня княгиня Цамикова должна была ему позировать въ послѣдній разъ.

„И тѣмъ не менѣе — и тѣмъ не менѣе“.

„Это — не ея лицо, и о н о врядъ ли когда нибудь удастся ему“.

Онъ принялся ходить по своей мастерской, взадъ и впередъ, не останавливаясь, какъ-то особенно сложивъ передъ собой руки: точно они держались за ручку плуга.

„Итакъ, онъ не могъ этого осилить. Не могъ осилить“.

Его нижняя губа тяжело опустилась внизъ, мгновенно придавъ его лицу старческій видъ; и онъ самъ это замѣтилъ, и быстро измѣнилъ свое собственное выраженіе.

портретъ необходимо написать, н е о б х о д и м о написать, и подписать подъ нимъ свое имя“.

О если бы кто-нибудь зналъ, какой тяжестью лежало на немъ это имя, съ какой радостью онъ убѣжалъ бы отъ него, далеко, далеко.

„Его имя… и его извѣстность“.

Лицо его скривилось выраженіемъ горькой насмѣшки.

„Его извѣстность и его имя: Claude Soret Одиннадцать буквъ. Его имя. Желѣзный панцырь его жизни. Поясъ, стягивающій его сердце“.

— Въ чемъ дѣло? — онъ обернулся.

Мажордомъ откинулъ портьеру.

— Княгиня Цамикова.

— Просите.

— Вы заставляете меня не спать ночи, княгиня, — громко сказалъ учитель, обращаясь къ княгинѣ Цамиковой, входившей въ мастерскую.

— Совершенно противъ моей воли, — отвѣтила княгиня, повернувъ къ нему свое милое лицо.

И прибавила: — А кромѣ того, у насъ сегодня послѣдній сеансъ.

— Да, — отвѣтилъ учитель.

Отъ напряженности зрѣнія, его правая вѣка наполовину закрылась — въ то время когда онъ взадъ и впередъ ходилъ передъ портретомъ.

„Нѣтъ, это не ея глаза“.

И у него вздулись жилы на лбу, когда онъ засѣлъ за работу.

— Разскажите что-нибудь, — сказалъ онъ.

Княгиня Цамикова взглянула на него съ улыбкой.

— Что-жъ мнѣ вамъ разсказать? — сказала она. — Вѣдь я уже не разъ говорила вамъ, что вы не слушаете.

Учитель отвѣтилъ: — А я развѣ не возражалъ вамъ па это, что я васъ вижу, когда вы говорите?

И она заговорила о скачкахъ, гдѣ видѣла господина Михаэля.

— Гмъ… гмъ… — сказалъ учитель. — Въ послѣднее время на него нашло какое-то странное безпокойство. Ему всюду необходимо бывать…

И онъ спросилъ ее о чемъ-то, касающемся Россіи, и такимъ путемъ заставилъ ее заговорить о ея громадномъ отечествѣ, вѣроятно въ надеждѣ, что портретъ ея можетъ вырасти изъ ея словъ, какъ изъ родной почвы.

Заговоривши о скачкахъ, княгиня Цамикова перешла къ ѣздѣ верхомъ въ громадныхъ помѣстьяхъ Россіи, по широкимъ полямъ, черезъ овраги и рытвины; и она принялась разсказывать объ одной ярмаркѣ, куда они пріѣхали цѣлой кавалькадой, объ одной изъ тѣхъ ярмарокъ съ тысячами палатокъ, сальными деньгами, пестрыми красками и запахомъ лука и пыли.

А учитель сѣлъ поудобнѣе въ свое кресло, оживившись внезапно — въ послѣдней надеждѣ, что ему удастся уловить выраженіе ея лица: пока ни всталъ и ни принялся за работу.

Вошелъ Михаэль, которому княгиня бросила легкій поклонъ, и сѣлъ въ уголъ. Подперевъ голову руками, онъ не отрывалъ своихъ глазъ (въ нихъ точно появилось новое выраженіе) отъ бюста княгини Цамиковой.

Всѣ сидѣли молча, а учитель продолжалъ работать, сдвинувъ брови, со свѣсившейся губой (такой же, какъ незадолго передъ тѣмъ, когда онъ находился одинъ), охваченный весь какимъ-то страннымъ тяжелымъ изнеможеніемъ, которое не ускользнуло отъ княгини Цамиковой. — И внезапно она почувствовала это невольное стѣсненіе молодости, передъ старостью — передъ старѣющимъ мужчиной который, можетъ-быть, внутренно, былъ ей очень симпатиченъ.

Учитель обернулся.

— Нѣтъ, — произнесъ онъ, — не удается.

И повернувъ правой рукой мольбертъ, онъ сказалъ: — Михаэль, пойди-ка сюда.

— Похоже?

Михаэль всталъ. Можетъ-быть минуту онъ стоялъ передъ портретомъ, не сказавъ ни слова, въ то время какъ учитель слѣдилъ за выраженіемъ его лица.

— Да, — сказалъ Клодъ Зорэ, — ты правъ. Нѣтъ сходства.

И внезапно, вновь выпрямившись во весь ростъ, полуиронически, съ жестомъ великана, вручающаго мечъ своему питомцу, онъ сказалъ: — Попробуй ты.

На секунду Михаэль замеръ въ нерѣшительности, и его блѣдное лицо стало еще блѣднѣе.

Затѣмъ онъ мгновенно схватилъ кисть и палитру и дрожа всѣмъ тѣломъ, но твердой рукой, измѣнилъ четырьмя-пятью мазками глаза портрета — и отступилъ назадъ.

— Да, — воскликнулъ учитель, — такъ хорошо.

Княгиня Цамикова поднялась съ своего мѣста; она повернулась къ Михаэлю, обдала его огненнымъ взглядомъ.

— Да, — воскликнулъ учитель, — я всегда говорилъ, что Михаэль больше работаетъ въ картинахъ Клода Зорэ, чѣмъ думаютъ другіе.

Учитель остановился передъ портретомъ, разсматривая его уже съ инымъ выраженіемъ въ сіяющихъ глазахъ. — Да, — сказалъ онъ и улыбнулся странной улыбкой, — это способна подмѣтить только молодость.

Княгинѣ захотѣлось посмотрѣть. Но учитель остановилъ ее.

— Подождите, — сказалъ онъ. — Черезъ недѣлю вы можете прислать за вашимъ портретомъ.

И словно заканчивая аудіенцію, онъ произнесъ: — Adieu, madame.

Княгиня Цамикова ушла.

Михаэль не провожалъ ее. Все еще дрожа, онъ стоялъ, прислонившись къ постаменту съ бѣлымъ торсомъ.

Учитель ходилъ взадъ и впередъ съ трубкой во рту — когда вошелъ Свитъ.

— Чарльсъ, — крикнулъ ему учитель, — я окончилъ менаду.

И поправляя мольбертъ, онъ прибавилъ: — Михаэль сдѣлалъ ей глаза.

Чарльсъ Свитъ подошелъ къ портрету и долго разсматривалъ его.

— Но ты ее писалъ, — произнесъ онъ необыкновенно тихимъ и хриплымъ голосомъ.

…Это случилось въ тотъ день, когда княгиня получила свой портретъ.

Учитель работалъ, а Михаэль читалъ.

Мажордомъ раздвинулъ портьеры и доложилъ:

— Княгиня Цамикова.

— Что ей надо, — воскликнулъ учитель, въ то время какъ Михаэль быстро захлопнулъ своего Бодлэра. — Проведите ее сюда.

Княгиня уже успѣла войти.

— Здравствуйте, — сказалъ учитель.

Княгиня наклонила голову и свѣтъ изъ окна окружилъ ореоломъ ея свѣтло-пепельные волосы.

— Я пришла, — и она улыбнулась, — чтобы поблагодарить васъ.

— И, — сказалъ учитель (разговаривая съ княгиней какъ съ совершенно незнакомой ему женщиной, которую онъ, можетъ-быть, никогда и не видѣлъ) — и спросить о цѣнѣ.

Княгиня внезапно замерла съ застывшимъ выраженіемъ на лицѣ, а Михаэль поднялся съ мѣста — дрожа всѣми фибрами.

— Цѣны не существуетъ, — сказалъ учитель. — Я не портретистъ. А подарокъ отъ меня не можетъ васъ обидѣть.

Голосъ учителя звучалъ добродушно, и онъ предложилъ ей присѣсть.

Княгиня Цамикова не благодарила. Застывшее выраженіе все еще не покидало ея взгляда (такое выраженіе, словно передъ глазами ея что-то рухнуло), она проговорила нѣсколько малозначущихъ фразъ и поднялась.

— Прощайте, учитель, — сказала она, и внезапно глянула въ дрожащее лицо Михаэля.

— Прощайте, господинъ Михаэль, — сказала она и снова обдала его своимъ взглядомъ.

Учитель протянулъ ей на прощанье руку.

— Михаэль, — сказалъ онъ, — проводи княгиню.

И никто изъ нихъ не сказалъ ни слова пока они спускались по золоченой лѣстницѣ. Они слышали только плескъ фонтана. Михаэль дрожалъ всѣмъ тѣломъ.

Въ вестибюлѣ никого не было.

Рука, съ которой Михаэль снялъ манто, была холодна какъ ледъ, Его губы какъ-то странно загнулись наружу. Потомъ онъ набросилъ на ея плечи манто. Подошелъ къ ней близко, близко. И вдругъ, въ тотъ моментъ, когда ея одежда слилась воедино съ ея тѣломъ, обрѣтая такую же способность ощущать — она промолвила:

— Откуда ты зналъ, что это м о е выраженіе?

И они слились въ такомъ длительномъ, горячемъ поцѣлуѣ, точно ихъ дыханію и ихъ губамъ никогда болѣе не суждено оторваться другъ отъ друга.