Михаэль

10.

Учитель былъ уже на пути въ столовую, когда влетѣлъ Михаэль и проговорилъ, почти задыхаясь:

— Прости, что я опоздалъ, но я прямо изъ ванны.

— Такъ поздно? — сказалъ учитель.

— Да, я еще фехтовался съ Монтьё.

Они сѣли и начали завтракать. Учитель ѣлъ медленно, съ соображеніемъ, между тѣмъ какъ Михаэль глоталъ ѣду — точно былъ голоденъ какъ волкъ; онъ разсказывалъ съ полнымъ ртомъ о фру Адельскіольдъ, которую онъ только-что видѣлъ въ экипажѣ: — Боже мой, какъ она плохо выглядитъ, — сказалъ онъ, — она страшно похудѣла.

И о Версалѣ онъ разсказывалъ.

— Ты опять былъ тамъ? — спросилъ учитель.

— Да, я тамъ работаю, — сказалъ Михаэль, —

поэтому я и не могъ прійти вчера. Было уже слишкомъ поздно, а дворецъ былъ такъ хорошъ.

— Да, — сказалъ учитель, — онъ хорошъ только ночью.

Глаза Михаэля заблестѣли. — Да, ночью тамъ хорошо.

И измѣнившимся голосомъ, онъ продолжалъ: — Я обѣдалъ въ Hôtel Vatel… какъ-разъ напротивъ театра. Ты его знаешь?

— Да, я какъ-то обѣдалъ тамъ съ Свитомъ, — сказалъ учитель и засмѣялся: — мнѣ кажется, это одинъ изъ его уголковъ. Всѣ его гнѣздышки разбросаны въ той окрестности.

И Михаэль началъ разсказывать — какъ человѣкъ, который д о л ж е н ъ разсказывать — о дворикѣ въ Hôtel Vatel и о фантанѣ, и о садѣ съ его моремъ резеды, и о ресторанѣ — совершенно уединенномъ ресторанѣ: — Знаешь, онъ настолько уединенъ, — сказалъ онъ, — что положительно чувствуешь, будто находишься у себя дома — ну, прямо, чудесно.

— Впрочемъ, — продолжалъ онъ, — было бы умно, если бы всегда останавливаться въ англійскихъ отеляхъ.

— Ты когда пришелъ домой? — спросилъ учитель, который не въ силахъ былъ подавить улыбку, когда Михаэль разсуждалъ такимъ серьезнымъ тономъ.

— Когда? — спросилъ Михаэль, который внезапно смутился; — вѣдь я же оставался тамъ ночевать.

Мажордомъ доложилъ о господинѣ де-Монтьё. Герцогъ желалъ бы господину Клоду Зорэ сказать нѣсколько словъ на прощанье.

— Развѣ онъ собирается уѣзжать? — обратился учитель къ Михаэлю.

Михаэль успѣлъ уже вскочить съ своего мѣста, онъ проговорилъ очень быстро: — Я его приму. Да, я совсѣмъ забылъ тебѣ объ этомъ сказать.

— Не надо, — сказалъ учитель: — пускай герцогъ войдетъ.

Господинъ де-Монтьё уже стоялъ въ дверяхъ и учитель спросилъ его: — Вы уѣзжаете, Монтьё? А Михаэль ни слова мнѣ объ этомъ не сказалъ — несмотря на то, что только-что фехтовался съ вами.

Господинъ де-Монтьё секунду смотрѣлъ на Михаэля. Учитель продолжалъ: — Садитесь, дорогой мой. Фрукты всегда можно отвѣдать, даже если человѣкъ не голоденъ.

Михаэль, который покраснѣлъ до корней волосъ, снова принялся за ѣду, между тѣмъ какъ учитель сказалъ: — Куда лежитъ вашъ путь?

— Я ѣду домой — въ Нормандію, — отвѣтилъ господинъ де-Монтьё.

— Такъ внезапно? — спросилъ учитель.

Господинъ де-Монтьё отвѣтилъ, наклонившись надъ стаканомъ: — Совсѣмъ не такъ внезапно. Это было уже рѣшено недѣлю тому назадъ.

— Что такое? — вырвалось у Михаэля, который какъ-то сразу поднялъ голову: три дня тому назадъ онъ былъ вмѣстѣ съ де-Монтьё у Адельскіольдовъ, и объ отъѣздѣ не было и рѣчи.

И господинъ де-Монтьё спросилъ съ нѣкоторой поспѣшностью: — А вы куда думаете поѣхать на лѣто?

— Еще не знаю. Вѣдь пока я работаю надъ „Цезаремъ“. А Михаэль пишетъ этюды въ Версалѣ. Онъ пропадаетъ тамъ цѣлый день, — вотъ какой онъ сталъ прилежный.

Господинъ де-Монтьё кинулъ быстрый взглядъ на Михаэля, который продолжалъ ѣсть какъ ни въ чемъ не бывало — на щекахъ его выступило два свѣтло-красныхъ пятна, и Клодъ Зорэ, для котораго не существовало большей радости, чѣмъ видѣть Михаэля за ѣдой, сказалъ: — Взгляните-ка, Монтьё, сколько Михаэль можетъ съѣсть: прямо хищникъ какой-то.

— Но, — продолжалъ онъ, — мы будемъ скучать безъ васъ, герцогъ. Къ сожалѣнію, столѣтія создаютъ преимущественно негодяевъ.

И только очень рѣдко, Монтьё, создается человѣкъ; но ужъ тогда онъ превосходенъ… Когда вы ѣдете?

Господинъ де-Монтьё, лицо котораго едва замѣтно дрожало, отвѣчалъ: — Я ѣду сегодня вечеромъ.

Они встали, и учитель протянулъ ему руку: — Желаю вамъ, въ такомъ случаѣ, пріятно провести лѣто.

Чуть дрогнувшая улыбка скользнула по лицу господина де-Монтьё, когда онъ откланялся: — Учитель, — сказалъ онъ, — ваши слова мнѣ хотѣлось бы принять за предсказаніе.

И учитель еще разъ взялъ его за руку: — Послушайте, да у васъ лихорадка, — сказалъ онъ.

Господинъ де-Монтьё улыбнулся: — Это только пульсъ, который у меня бьется неравномѣрно — онъ у меня всегда такой, это по-наслѣдству. Или онъ бьется черезчуръ быстро или онъ совсѣмъ не бьется.

Михаэль проводилъ до передней господина де-Монтьё. Онъ какъ-то неувѣрено схватился за первую попавшуюся тему: заговорилъ объ одномъ знакомомъ молодомъ человѣкѣ, который внезапно умеръ. Говорятъ, будто онъ застрѣлился.

— Но скажите мнѣ, чего ради онъ застрѣлился? — спросилъ Михаэль.

— Кто его знаетъ, — сказалъ господинъ де-Монтьё: — онъ былъ настолько уменъ, что не объявилъ причины.

Они умолкли на минуту. Оба были нѣсколько смущены. Потомъ Михаэль улыбнулся, посмотрѣвъ на солнце, которое золотымъ потокомъ прорывалось сквозь громадное пестрое окно вестибюля; онъ сказалъ: — Какъ это глупо съ его стороны умирать теперь, въ такое солнечное лѣто.

Герцогъ стоялъ въ тѣни: — Можетъ-быть, — замѣтилъ онъ, посмотрѣвъ на солнце.

— Всего лучшаго, Михаэль, — сказалъ онъ — какъ-то необыкновенно крѣпко пожавъ руку Михаэля.

— Всего лучшаго, Монтьё; счастливаго пути.

Герцогъ уѣхалъ.

А Михаэль, напѣвая, распахнулъ обѣ громадныя половины окна. Вошелъ мажордомъ.

— Я раскрываю солнцу ворота, — сказалъ Михаэль.

Мажордомъ усѣлся въ свое кресло, съ „Petit Journal“ въ рукахъ.

— Господинъ Михаэль, — сказалъ онъ, — неужели правда, будто молодой господинъ д’Аркуръ застрѣлился?

— Говорятъ, — отвѣтилъ Михаэль, глядя на солнце.

— Но тогда онъ, вѣроятно, былъ не въ своемъ умѣ.

— Да, — сказалъ Михаэль, засмѣявшись: — только тогда и можно стрѣляться — и прибавилъ, въ то время какъ легкая тѣнь скользнула по его смѣющемуся лицу: — въ особенности, когда обладаешь милліонами.

Мажордомъ сидѣлъ со своей газетой: — Ну, я думаю, существуютъ и другія заботы, кромѣ денежныхъ, — замѣтилъ онъ.

— Да-а, — сказалъ Михаэль, все еще продолжая смотрѣть на солнце: — Впрочемъ: какъ для кого? Но деньги, Жакъ, большія деньги, дѣлаютъ счастье еще болѣе счастливымъ.

Онъ взялся за шляпу.

— Скажите, что я приду обѣдать, — сказалъ онъ. И ушелъ.

Жюль отворилъ одну изъ дверей въ вестибюль.

— Маэстро хочетъ что-то сказать господину Михаэлю.

— Господинъ Михаэль уже ушелъ.

Заслонившись своимъ „Petit Journal“, мажордомъ пробормоталъ нѣсколько молитвъ за упокой души господина Луи д’Аркура.

Онъ былъ такой красивый, такой ласковый. Но всѣ д’Аркуры были какіе-то странные. Дядя, который былъ такой же красивый, тоже самъ покончилъ съ жизнью — и также внезапно.

То же, вотъ, происходитъ и у всѣхъ Монтьё. Точно несчастье какое-то преслѣдуетъ ихъ всѣхъ. Изъ поколѣнія въ поколѣніе, изъ поколѣнія въ поколѣніе…

…Михаэль увидѣлъ княгиню Цамикову среди сутолоки на вокзалѣ, онъ пробрался къ ея купэ.

— Спасибо, что ты пришелъ. Цѣлуй меня.

Онъ заслонилъ ее отъ толпы своей спиною и поцѣловалъ въ губы.

— Гости пришли, — сказалъ онъ, задыхаясь отъ счастья.

— Кто? — спросила Люція.

— Монтьё.

— Что ему было нужно?

— Проститься пришелъ.

— Куда онъ ѣдетъ?

— Домой.

Михаэль разсмѣялся отъ радости: — Послушай, мы врали точно на перегонки.

— Кто? — спросила Люція.

Монтьё и я, разумѣется.

Люція повернула голову: — Зачѣмъ онъ вралъ? — спросила она.

— Поцѣлуй меня, — сказалъ Михаэль и отвѣтилъ: — Не знаю. Но онъ, чортъ знаетъ, какъ вралъ.

Раздался свистокъ паровоза и они полетѣли мимо улицъ и домовъ, мимо луговъ и полей.

Какъ вешній дождь, сыпались поцѣлуи Михаэля на лицо Люціи, на ея платье, на ея волосы.

— Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, — твердилъ онъ.

— Да, да.

— Какъ я люблю тебя, — шепталъ онъ.

— Да, да, милый.

Его губы, блуждая, скользили внизъ по ея шеѣ, вокругъ шеи и снова кверху. — Какъ я люблю тебя, — шепталъ онъ.

— Ты меня задушишь.

— Да, да, — сказалъ онъ, — вотъ какъ я люблю тебя.

Внезапно выпустивъ ее, онъ схватилъ ея руку, осыпая поцѣлуями самые кончики пальцевъ: — Люція, Люція, милая, — шепталъ онъ, и голосъ его дрожалъ.

И вдругъ онъ бухнулся на середину дивана, какъ-разъ противъ нея. — Теперь сидѣть смирно! — сказалъ онъ.

Поѣздъ летѣлъ дальше, въ то время какъ они болтали другъ съ другомъ.

— Что онъ сказалъ? — внезапно спросила Люція.

— Кто?

— Господинъ Зорэ, — отвѣтила она. Она ужъ больше не говорила „учитель“.

— Ничего, — и въ голосѣ Михаэля также послышалась иная интонація: — Вѣдь онъ воображаетъ, что я тутъ пишу этюды.

Онъ взглянулъ въ окно: — Посмотри, — сказалъ онъ, — вонъ тотъ стоялъ вчера на томъ же мѣстѣ.

Молодой человѣкъ стоялъ облокотившись о барьеръ, и Михаэль засмѣялся.

— У него видъ, какъ у его родной бабушки.

Люція вскочила съ мѣста. Все ея существо, все ея настроеніе и даже ея внѣшность, казалось, находились подъ обаяніемъ Михаэлевой молодости.

— А вотъ и новобрачные, — сказала она.

— Да, да.

— Кивни имъ, кивни, — крикнулъ ей Михаэль.

И оба они, высунувшись изъ окна, привѣтствовали руками молодую парочку, стоявшую на балконѣ виллы.

Они видѣли эту парочку каждый день. Михаэль окрестилъ ихъ „новобрачными“.

Молодая парочка отвѣчала на ихъ привѣтствія, кивала имъ головой и смѣялась.

— Можетъ-быть, они ужъ двадцать лѣтъ какъ повѣнчаны, — сказалъ Михаэль.

Парочка скрылась изъ вида.

— Тогда имъ бы пришлось вѣнчаться прямо при рожденіи, — сказала Люція и разсмѣялась.

— Да, — сказалъ Михаэль, — слѣдовало бы вѣнчать людей прямо при рожденіи.

Онъ закружился съ ней по маленькому пространству купэ: — Слѣдовало бы вѣнчать въ колыбели.

Они пріѣхали въ Версаль, взяли себѣ каждый по экипажу и подъѣхали къ гостиницѣ съ разныхъ подъѣздовъ.

Михаэль пріѣхалъ первый. Онъ оглядѣлъ свѣтлую комнату: — Да, столъ былъ накрытъ… И отлично! — онъ нагнулся, чтобы посмотрѣть, — розы въ вазѣ, на верандѣ, были свѣжи.

Вошла Люція.

— Здравствуйте, — сказалъ Михаэль и чинно поклонился.

— Здравствуй, милая, — сказалъ онъ. И въ безумномъ порывѣ онъ прижалъ ее къ своему плечу.

— Теперь давай ѣсть. — И они сѣли за столъ.

Михаэль ѣлъ съ такимъ аппетитомъ, точно отъ счастія онъ былъ способенъ ѣсть въ любое время дня.

— Какъ ты можешь ѣсть, — сказала Люція.

— Я голоденъ, — смѣялся Михаэль.

— Это я вижу.

— А ты нѣтъ?

— Нѣтъ, — сказала она.

Они болтали обо всемъ, они смѣялись надъ каждымъ пустякомъ, и когда лакея не было въ комнатѣ, онъ кидалъ въ нее зернышками орѣха.

— Оставь, — сказала Люція.

— Не оставлю, — сказалъ онъ, продолжая кидать.

Зернышки, брошенныя рукою Михаэля, попадали ей въ лобъ, въ щеки, въ подбородокъ.

— Ой, — вскрикнула она, — ты, вѣроятно, хочешь попасть въ мой носъ.

— Да, — смѣялся Михаэль.

— Послушай, онъ идетъ, — сказала Люція, а круглыя зернышки все продолжали летать.

— Да, — сказалъ онъ, и снова принялса за ѣду: а въ это время лучи солнца играли на полу и на розахъ въ вазѣ.

— Смотри, какъ оно сверкаетъ, — сказалъ Михаэль и поднялъ стаканъ съ виномъ.

— Не такъ какъ въ англійскихъ бокалахъ, — сказала Люція.

— Правда, не такъ.

Михаэль засмѣялся: — Знаешь, я ихъ стащу.

И Люція засмѣялась съ нимъ вмѣстѣ.

— Да, я одолжу ихъ, — сказалъ Михаэль откинувъ назадъ голову: — Я обычно одолжаю то, что мнѣ хочется имѣть.

— Этому я вѣрю, — смѣялась Люція.

И продолжая смѣяться она спросила: — Сколько ты платишь за эту комнату?

Михаэль тоже смѣялся: — Пятьдесятъ франковъ въ день.

— А имѣешь?

— Двѣ тысячи франковъ въ мѣсяцъ.

— Умница, — сказала Люція.

— А сколько ты тратишь? — сказалъ Михаэль, — слова ихъ перелѣтали отъ одного къ другому: точно они перекидывались мячами.

— Триста тысячъ въ годъ.

— А имѣешь?

Въ отвѣтъ летѣло:

— Сто пятьдесятъ тысячъ.

Стало тихо — но не болѣе какъ на секунду.

— Вотъ за это хвалю, — сказалъ Михаэль и застучалъ ногами по ковру, — мы принадлежимъ къ богатымъ людямъ Франціи.

И онъ засмѣялся, принявъ важный видъ.

Они встали изъ-за стола; онъ взялъ ее за талію и они вышли на веранду.

— Какъ тутъ хорошо, — сказала она, и взглядъ ея упалъ на розы въ вазѣ и на розы въ саду — раскинувшіяся какъ одна сплошная клумба.

— Да, здѣсь хорошо.

Они сѣли и долго молчали, а солнце заливало ихъ тѣла.

— Михаэль, Михаэль, — шептала Люція на его плечѣ.

Его лицо было блѣдно и подъ опущенными вѣками глаза казались почти черными.

— Да, да, возлюбленная моя, — шепталъ онъ въ отвѣтъ.

Они снова сидѣли молча, пока Михаэль не протянулъ руку къ ликеру, который золотистымъ ирисомъ сверкалъ въ наполненной рюмочкѣ.

— Выпьемъ, — сказалъ онъ, — и оба они пили подъ лучами солнца изъ одной и той же узенькой рюмочки, какъ изъ чашечки цвѣтка.

И опьяненный чувственностью, охваченный дикимъ, безумно-радостнымъ экстазомъ, Михаэль, отстранивъ отъ себя Люцію, началъ хватать со стола стаканы сервиза, чашки, миски, сосуды — и все это, описывая въ воздухѣ свѣтящіяся дуги, падало на полъ веранды и разбивалось въ мелкіе куски — въ то время какъ онъ твердилъ все тѣ же слова:

— Люблю тебя.

— Люблю тебя.

— Люблю тебя, — восклицалъ онъ, пока не переколотилъ все, что только было.

И словно желая довершить разрушеніе, онъ вырвалъ розы изъ большихъ вазъ и раскидалъ ихъ по всему полу.

— Теперь иди, ступи по нимъ своей ногою, — воскликнулъ Михаэль.

Люція, широко открытые глаза которой были устремлены на Михаэля, сказала — и голосъ ея прозвучалъ необыкновенно тихо и печально:

— Я изранила бы свои ноги.

Но Михаэль двумя прыжками перешагнулъ черезъ розы и осколки и поднялъ ее на руки.

— А т а к ъ ты изранишь свои ноги? — сказалъ онъ и внесъ ее въ комнаты.

И, дойдя до послѣднихъ предѣловъ, онъ какъ безумный закружился вокругъ стола — въ то время какъ Люція, сидѣвшая у него на плечахъ, нѣжно погружала свои руки въ его черные волосы, точно купая ихъ въ сосудѣ съ святой водою.

— Нагнись! — крикнулъ Михаэль и Люція пригнула свою голову подъ портьерой въ спальню.