Михаэль

25.

Гости ушли.

Учитель сѣлъ въ экипажъ — одинъ.

— Въ Champs Elysées, — сказалъ онъ.

Подъ арками rue Rivoli зажгли свѣтъ. На Place de la Concorde стояли въ сумеркахъ города Франціи, какъ громадныя тѣни.

Экипажъ покатилъ дальше, къ Champs Elysées.

По обѣимъ сторонамъ, на тротуарахъ, зажигали фонари: одинъ за другимъ, точно какіе-то факельщики быстро бѣжали передъ катившимся экипажемъ.

Учитель, выпрямившись, сидѣлъ на своемъ сидѣніи. Никогда еще его душа и его сердце не были такъ пусты.

Въ Тріумфальной аркѣ, какъ море огня, пылало вечернее зарево заката и кроваво-золотистый потокъ его ширился за воротами.

Глаза учителя машинально смотрѣли на золотистый цвѣтъ — и не видѣли его.

Тутъ вдругъ онъ пробудился отъ звука своего собственнаго имени: „Клодъ Зорэ… художникъ скорби! Клодъ Зорэ… слава Франціи…“

„Le Petit Parisien — художникъ скорби! Клодъ Зорэ, слава Франціи!“

То были газетные мальчишки; они бѣжали по оживленнымъ тротуарамъ, выкрикивая его имя, кидая его въ толпу, все громче и громче, стараясь перекричать другъ друга: „Клодъ Зорэ — слава Франціи, Клодъ Зорэ — художникъ скорби…“

На углу avenue ихъ стало больше; они, крича, размахивали газетами въ высоко поднятыхъ рукахъ: „Les Débats — Клодъ Зорэ, Les Débats мнѣніе міра…“

У мажордома что-то дрогнуло въ лицѣ, и Денисъ невольно сильнѣе натянулъ повода лошадей.

„Les Débats… Клодъ Зорэ!“

Голоса газетныхъ мальчишекъ звучали какъ-одинъ сплошной крикъ, въ которомъ сливались всѣ интонаціи.

„Le Journal… Клодъ Зорэ, геній Франціи, Клодъ Зорэ…“

Мужчины покупали газеты, прочитывали ихъ подъ электрическими фонарями, и дамы, облокотившись о ихъ плечи, читали вмѣстѣ съ ними.

„Le Petit Parisien… художникъ скорби.., Клодъ Зорэ…“

Наверху, на покачивавшихся омнибусахъ, пассажиры раскладывали газеты у себя на колѣняхъ или держали ихъ въ поднятыхъ рукахъ.

„Клодъ Зорэ, слава Франціи…“

Продавцы махали газетами какъ флагами надъ гулявшей по тротуарамъ толпой: „Клодъ Зорэ…“

Учитель закрылъ глаза. Во время этой тріумфальной прогулки его безкровное лицо поблѣднѣло сильнѣе, чѣмъ могло бы поблѣднѣть лицо цезаря при крикахъ его легіоновъ.

„Le Journal… Клодъ Зорэ, геній Франціи, Клодъ Зорэ.“

Учитель привсталъ въ своемъ экипажѣ: — Домой, — громко крикнулъ онъ кучеру.

Экипажъ свернулъ в сторону; и въ то время какъ какой-то газетный мальчишка протягивалъ ему, какъ флагъ, свой листокъ: „Les Débats — Клодъ Зорэ…“ онъ увидѣлъ въ ресторанѣ, на углу, за большимъ зеркальнымъ стекломъ, Михаэля, сидѣвшаго за столикомъ противъ княгини Цамиковой.

Его лицо не дрогнуло, и экипажъ проѣхалъ мимо.

А кругомъ, по тротуарамъ, по всѣмъ улицамъ, заглушая шумъ экипажей, разносясь далеко надъ кишащей толпой, снова и снова раздавалось: „Клодъ Зорэ слава Франціи, Клодъ Зорэ… художникъ скорби…“

Михаэль увидѣлъ учителя со своего мѣста за окномъ ресторана.

— Это былъ онъ, — сказалъ Михаэль.

— Кто? — спросила Цамикова.

— Клодъ Зорэ, — отвѣчалъ Михаэль.

Они замолчали на мгновеніе — а въ это время до нихъ доносились крики газетныхъ мальчишекъ.

Потомъ княгиня Цамикова сказала: — Любопытно, что онъ скажетъ по поводу твоего сегодняшняго отсутствія?

Михаэль скривилъ губы: — Онъ никогда ничего не говоритъ. Онъ уничтожаетъ сильнѣе, когда онъ молчитъ.

Они снова молча сидѣли другъ противъ друга, слушая безпрестанные возгласы газетныхъ мальчишекъ.

— Велите принести мнѣ газету, — сказалъ Михаэль офиціанту.

„Художникъ скорби, Клодъ Зорэ, Клодъ Зорэ, художникъ скорби…“

Лицо Михаэля исказилось и онъ самъ этого не замѣтилъ.

А княгиня равнодушно глядѣла на складки, бороздившія его щеки.

Офиціантъ принесъ газету и Михаэль развернулъ „Les Débats“.

Онъ началъ читать — и огненный румянецъ внезапно ударилъ ему въ лицо.

„Наконецъ мы дождались дня побѣды“, было тамъ написано, „и если бы Клодъ Зорэ дѣйствительно умеръ, то сегодня онъ воскресъ изъ мертвыхъ.

Княгиня Цамикова все время за нимъ наблюдала: — Что тамъ написано? — спросила она.

— Прочти сама, — сказалъ Михаэль и пододвинулъ ей газету, не подымая глазъ. Княгиня прочла статью. Потомъ она сказала: — Я не понимаю, какъ ты можешь завидовать этому человѣку?

Михаэль быстро взглянулъ на нее: — Завидовать. Съ чего тебѣ вздумалось? — сказалъ онъ. — Мнѣ ему завидовать, мнѣ, не сдѣлавшему даже попытки испытать свои силы.

Княгиня взглянула мимо него: — И все-таки ты ему завидуешь, — проговорила она тихо.

Мальчишки на улицѣ все еще кричали: „Клодъ Зорэ, слава Франціи…“

Внезапно Цамикова положила руки на развернутую газету: — А знаешь что, — сказала она, и тихо засмѣялась, — въ свое время у меня было намѣреніе выйти за него замужъ?

Михаэль быстро повернулъ голову.

— За кого? — спросилъ онъ.

Люція проронила съ такою легкостью, точно говорила о погодѣ: — За Клода Зорэ

Михаэль не сразу отвѣтилъ. Только жила напряглась поперекъ его лба.

— Вотъ какъ! — сказалъ онъ.

Княгиня Цамикова продолжала въ томъ же тонѣ: — Въ самомъ началѣ, когда онъ писалъ меня. Первый крахъ стоялъ у меня на носу. И я подумала, что еще дѣло можетъ устроиться, если я выйду замужъ за Клода Зорэ.

— Вотъ какъ, — снова сказалъ Михаэль.

И Люція спросила, смѣясь: — Ты думаешь, онъ не былъ въ меня чуточку влюбленъ?

Михаэль не отвѣчалъ.

Но вскорѣ онъ спросилъ — такъ же равнодушно, какъ и она, только пристально посмотрѣвъ на нее своими широко открытыми черными глазами: — Ты имѣла другихъ любовниковъ, съ тѣхъ поръ какъ мы знакомы?

Княгиня Цамикова секунду молчала.

Потомъ она отвѣтила: — Да, одного — вначалѣ.

И минуту спустя прибавила, все въ томъ же тонѣ, словно она говорила о чемъ-то постороннемъ: — Въ это время мы еще не любили другъ друга.

Михаэль не пошевельнулся.

— А позднѣе? — спросилъ онъ.

Выраженіе лица княгини измѣнилось: — Ты вѣдь это очень хорошо знаешь, — сказала она; и положивъ на его руку свою, она нѣжно прибавила: — Или ты этого не знаешь? Я больше не лгу, Михаэль. Отъ этого ты меня отучилъ.

Михаэль не отвѣчалъ.

Его широко открытые глаза глядѣли въ пространство.

„Клодъ Зорэ, художникъ скорби — Клодъ Зорэ, слава Франціи…“

Княгиня Цамикова мгновеніе сидѣла въ задумчивости; потомъ она сказала: — Но люди такъ мало знаютъ о любви; а сколько различныхъ чувствъ мы называемъ однимъ и тѣмъ же именемъ.

Внезапно она повернула къ нему свое озаренное лицо: — Любовь, — сказала она, улыбнувшись, — это великій промывальщикъ золота.

Михаэль нагнулся надъ развернутой газетой и пряди черныхъ волосъ, заслоняющей тучей, спадали ему на лобъ.

И смущеніе его, и его тайное чувство раскаянія, и его жгучая ненависть противъ тѣхъ, кто ею обладалъ: до него и съ нимъ, — все это внезапно, въ безсмысленно дикой злобѣ излилось на учителя — на него, „воскресшаго изъ мертвыхъ“, на него, на генія — его „благодѣтеля“, на него, которому Люція предложила себя — на учителя, у ч и т е л я, Клода Зорэ.

Онъ не сказалъ ни слова.

Онъ даже не сознавалъ, что продолжалъ читать развернутую газету, буквы которой казались ему необыкновенно большими, какими онѣ всегда кажутся человѣку, читающему сквозь слезы.

„Съ точки зрѣнія техники, самое замѣчательное — это воздухъ въ картинѣ „Іовъ“. Не пейзажистъ не создавалъ еще въ этой области ничего подобнаго.

Михаэль машинально читалъ дальше, читалъ списокъ именъ присутствовавшихъ гостей: Да, всѣ были налицо — и герцоги, и послы великихъ державъ… и господинъ Лебланъ…

Княгиня Цамикова молчала, пока Михаэль читалъ. Потомъ она проговорила, глядя въ пространство: — Теперь мы уже знаемъ: императоръ намъ не поможетъ.

Михаэль поднялъ голову (онъ думалъ: свои алжирскіе этюды онъ использовалъ для воздуха въ картинѣ „Іовъ“) и онъ отвѣтилъ машинально: — Вотъ какъ, онъ не поможетъ?

И онъ повторилъ: — Императоръ не поможетъ?

— Нѣтъ, — сказала Люція, — сегодня утромъ я получила письмо изъ Петербурга.

Минуту она сидѣла, задумавшись: — Итакъ

(и она засмѣялась), не остается иного выхода, какъ сдѣлаться женою Клода Зорэ.

Точно пламя какое-то ударило въ глаза Михаэлю: — Намъ пора итти, — сказалъ онъ.

Они велѣли принести свое верхнее платье. На улицѣ Михаэль свистнулъ проѣзжавшему фіакру.

И внутри, въ темнотѣ кареты, Михаэль дикими поцѣлуями покрылъ лицо Люціи — какъ цѣлуетъ тотъ, кто связанъ нерасторжимо.

Вдругъ онъ поднялъ голову и сказалъ: — Я пойду къ нему обѣдать.

— Зачѣмъ?

— Надо, — отвѣтилъ Михаэль, лицо котораго сіяло въ темнотѣ кареты.

„Клодъ Зорэ, художникъ скорби — Le Petit Parisien — Клодъ Зорэ…“, раздавалось возлѣ мчавшейся кареты.