Михаэль

28.

Мажордомъ отворилъ дверь въ гостиную, вышедшимъ изъ спальни тремъ врачамъ; Чарльсъ Свитъ слѣдилъ за выраженіемъ ихъ лицъ.

Врачи разговаривали между собой въ углу комнаты: спѣшно и тихо. Высокіе, въ черныхъ сюртукахъ, съ гладко выбритыми лицами, они походили на трехъ присяжныхъ въ залѣ суда.

Когда двое изъ нихъ отошли, Чарльсъ Свитъ подошелъ къ третьему и спросилъ его: — Ну какъ?

Врачъ отвѣчалъ: — Все такъ же. — И прибавилъ нѣсколько тише: — „Все такъ же“, это означаетъ — конецъ.

На секунду стало тихо; оба были одинаково блѣдны.

Затѣмъ Чарльсъ Свитъ сказалъ, опираясь о столъ, возлѣ котораго онъ стоялъ и голосъ его казался беззвучнымъ: — Конецъ будетъ тяжелъ?

Господинъ Бруаръ не взглянулъ на него.

— Мы этого не знаемъ, — сказалъ онъ, — но Клодъ Зорэ силенъ.

И онъ спросилъ нѣсколько тише: — Когда явится нотаріусъ?

— Онъ долженъ прибыть съ минуты на минуту.

— Это хорошо.

И нѣсколько громче (или нѣсколько суровѣе) врачъ спросилъ: — А гдѣ же господинъ Михаэль? Маэстро спрашиваетъ о немъ. Это его безпокоитъ.

Чарльсъ Свитъ отвѣтилъ, потупивъ глаза: — За нимъ послали человѣка — еще разъ.

Лицо господина Браура скривилось.

— Я вернусь черезъ два часа, — сказалъ онъ, уходя.

Когда врачъ сошелъ въ вестибюль — вновь зазвонилъ телефонъ въ домѣ, въ которомъ царила такая тишина, что онъ казался необитаемъ.

— Позаботьтесь, чтобы былъ абсолютный покой, — сказалъ онъ мажордому, который подалъ ему пальто и шляпу.

— Хорошо, господинъ докторъ, — сказалъ мажордомъ, — но газеты все время справляются по телефону…

— Какая газета? — спросилъ врачъ у мажордома, подошедшаго къ телефону.

— Le Temps, — отвѣчалъ мажордомъ.

И господинъ Бруаръ, лицо котораго сразу приняло иное, совершенно дѣловое выраженіе, услышавъ названіе газеты, самъ подошелъ къ телефону; онъ началъ говорить долго и обстоятельно — точно онъ читалъ лекцію у себя на факультетѣ — въ то время какъ мажордомъ, слышавшій его слова, зашевелилъ губами: точно онъ машинально бормоталъ про-себя молитву.

Врачъ все еще говорилъ по телефону: „Вѣроятно наступилъ внезапный параличъ сердечныхъ клапановъ. За мной послали въ два часа. Я предвидѣлъ катастрофу и поэтому предупреждалъ, чтобы ему не давали волноваться“.

„До свиданія“. Докторъ Бруаръ далъ отбой. — Я вернусь черезъ два часа, — сказалъ онъ и сѣлъ въ свой экипажъ.

Денисъ вошелъ въ вестибюль, осторожно подымаясь по лѣстницѣ: — Ну какъ дѣла? — спросилъ онъ и посмотрѣлъ на мажордома. Съ него спала его кучерская маска и испугъ вернулъ ему его мужицкое лицо.

— Какъ дѣла? — повторилъ онъ, послѣ того какъ мажордомъ не отвѣчалъ ему на вопросъ. — Что онъ сказалъ?

Мажордомъ все еще не отвѣчалъ. Онъ стоялъ посреди передней, со скрещенными на груди руками.

И Денисъ, не говоря ни слова, опустился на ступеньку лѣстницы, дрожа какъ въ лихорадкѣ: онъ принялъ такое положеніе, точно сидѣлъ передъ потухшимъ очагомъ. Наконецъ онъ взглянулъ на мажордома, который сѣлъ въ кресло и непереставая, все время бормоталъ губами, и Денисъ сказалъ: — Лошади перестали ѣсть, — послѣ чего вновь принялъ прежнее положеніе.

Раздался сильный звонокъ у входной двери. То былъ Жюль, который влетѣлъ какъ сумашедшій.

— Господина Михаэля нѣтъ дома, — сказалъ онъ.

Мажордомъ быстро всталъ. И тутъ только можно было замѣтить, какой онъ былъ великанъ.

— Доложи объ этомъ, — сказалъ онъ.

И самъ того не сознавая — онъ приподнялъ готическое кресло и снова выпустилъ его изъ своихъ рукъ.

Жюль поднялся по лѣстницѣ и пошелъ туда, гдѣ передъ дверью въ спальню сидѣлъ Чарльсъ Свитъ, одинъ, согнувшись въ креслѣ.

Чарльсъ Свитъ поднялъ голову. Жюль не узналъ бы его лица.

— Хорошо, — сказалъ Свитъ.

Когда Жюль вышелъ на лѣстницу, онъ встрѣтилъ младшаго повара, вышедшаго изъ столовой въ своемъ бѣломъ костюмѣ.

— Ну какъ дѣла? — прошепталъ молодой человѣкъ, лицо котораго поблѣднѣло подъ зачесанными на лобъ волосами.

— Должно-быть пробилъ его послѣдній часъ, — прошепталъ Жюль; глаза у него блестѣли отъ страха.

Они продолжали стоять другъ подлѣ друга на темномъ приступкѣ лѣстницы: — въ это время внизу вновь зазвонилъ телефонъ.

Чарльсъ Свитъ поднялся и осторожно отперъ дверь въ спальню.

Ассистентъ д-ра Бруара поднялся съ своего мѣста, въ тѣни большой кровати.

— Маэстро задремалъ, — проговорилъ онъ шопотомъ.

Чарльсъ Свитъ молчалъ.

Они сидѣли другъ противъ друга, прислушиваясь къ тяжелому дыханію учителя.

Вдругъ учитель раскрылъ глаза и захотѣлъ повернуть голову: — Кто тамъ? — спросилъ онъ.

— Это я, — сказалъ Свитъ, поднявшись.

Больной зашевелилъ головою.

— Благодарю, — сказалъ онъ, и вновь закрылъ глаза.

Опять стало тихо.

Потомъ ассистентъ прошепталъ: — Маэстро ждетъ.

Свитъ наклонилъ голову.

— Нотаріусъ вѣроятно скоро явится, — снова проговорилъ ассистентъ.

Чарльсъ Свитъ всталъ и подошелъ къ ногамъ кровати: со взглядомъ, устремленнымъ на грудь учителя.

Въ тишинѣ раздался шумъ раскрывшейся и вновь закрывшейся двери: учитель быстро поднялъ голову.

— Кто тамъ вошелъ? — сказалъ онъ, вперивъ взглядъ въ Чарльса Свита.

— Никто.

— Никто, — сказалъ учитель, и голова его снова упала на подушки. Только длинныя рѣсницы его дрожали на желтыхъ щекахъ. Внезапно онъ снова раскрылъ глаза, и со страхомъ (можетъ-быть звукъ причинялъ ему страданіе) онъ спросилъ: — Придетъ Михаэль?

— Да, онъ придетъ.

— Благодарю.

Шаги раздались въ домѣ: много шаговъ, по всѣмъ лѣстницамъ.

— Клодъ, — сказалъ Свитъ, словно онъ его звалъ, — Клодъ. Нотаріусъ пришелъ.

— Хорошо, — шепнулъ учитель.

Онъ хотѣлъ подняться, но лицо его исказилось отъ боли.

— Пусть придетъ Жакъ, — сказалъ онъ.

Мажордомъ поправилъ подушки, чтобы учитель могъ сѣсть на кровати.

— Благодарю, — сказалъ онъ, — зажги свѣтъ.

Мажордомъ освѣтилъ всѣ электрическія лампочки.

— Приведите ихъ сюда, — сказалъ учитель.

Господинъ Ру вошелъ. За нимъ слѣдовали еще два господина.

Учитель поклонился, и всѣ увидѣли его — блѣднаго, лежавшаго на яркомъ свѣтѣ подъ темно-краснымъ балдахиномъ.

— Вы принесли документъ? — спросилъ онъ, и голосъ его прозвучалъ совершенно ясно.

— Да, маэстро, — отвѣтилъ молодой адвокатъ, который унаслѣдовалъ отъ отца свою контору, блѣдный подъ завитыми волосами.

И онъ спросилъ, въ то время какъ голосъ его слегка дрожалъ: — Вамъ его прочесть, маэстро?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ учитель, — я самъ прочту.

Руки молодого человѣка съ трудомъ отперли замокъ папки.

— Извольте маэстро, — сказалъ онъ, подавая бумагу Клоду Зорэ.

Учитель взялъ ее и, сидя на кровати, онъ внезапно выпрямился (можетъ-быть оттого, что это успокаивало ему боль, а можетъ-быть изъ чувства почтенія крестьянина передъ судебнымъ актомъ), и началъ читать слова завѣщанія.

Всѣ наклонили головы.

Одинъ только Чарльсъ Свитъ смотрѣлъ на него, не отрываясь, „Я, Клодъ Зорэ, одинокій вдовецъ, находясь въ здравомъ умѣ и твердой памяти, объявляю симъ свою послѣднюю волю, заключающуюся въ томъ, чтобы послѣ смерти моей, все, что я оставлю…“

Голосъ учителя зазвучалъ отчетливѣе, точно каждое слово его было винтомъ, который онъ ввинчивалъ въ камень; нотаріусы ждали, нагнувъ головы, а Чарльсъ Свитъ былъ блѣденъ какъ бѣлая простыня, которую онъ машинально сжималъ въ своихъ рукахъ.

И учитель продолжалъ читать: „Все мое движимое и недвижимое имущество, а также и всѣ могущія оказаться цѣнности, перешли къ моему пріемному сыну Эжену Михаэлю, родившемуся въ Прагѣ 8-го февраля 1880 года, въ полную его собственность, съ тѣмъ, чтобы вышепоименованный Эженъ Михаэль вступилъ во владѣніе моимъ имуществомъ…“

Учитель остановился на секунду, Чарльсъ Свитъ устремилъ на него свой застывшій взглядъ.

„Въ качествѣ моего единственнаго наслѣдника“.

Учитель остановился — всѣ молчали.

— Да, — проговорилъ учитель: — Такъ хорошо.

И обратившись къ мажордому, онъ сказалъ: — Дай мнѣ перо.

Мажордомъ подалъ ему перо; красныя печати, какъ два яркихъ кровяныхъ пятна, горѣли на одѣялѣ; и подложивъ подъ документъ папку нотаріуса, Клодъ Зорэ полностью подписалъ свое имя и фамилію; нотаріусы стояли поднявъ головы.

— Хорошо, — сказалъ учитель: — Теперь — вы.

И глаза его слѣдили за каждымъ, кто подписывался въ качествѣ свидѣтеля — взглядомъ крестьянина, который никому не довѣряетъ.

— Теперь ничто не можетъ быть измѣнено? — спросилъ онъ, внезапно облокотившись о край кровати.

— Нѣтъ, маэстро.

— Благодарю, — сказалъ учитель.

И онъ жестомъ руки простился съ пришедшими. Мажордомъ пошелъ ихъ провожать, а Чарльсъ Свитъ остался возлѣ кровати.

Взглядъ учителя былъ прикованъ къ простынѣ.

— Теперь это написано, — сказалъ онъ — и вдругъ двѣ слезы заблестѣли на его глазахъ, такъ рѣдко плакавшихъ въ жизни. Онъ откинулся въ свою подушку. Вѣки его сомкнулись. Онъ съ трудомъ дышалъ. Только когда растворялась дверь или раздавались шаги, его лицо вздрагивало, какъ у человѣка, который ждетъ — прислушиваясь. Внезапно онъ приподнялся на своей кровати.

— Потуши свѣтъ, шепнулъ онъ и снова упалъ на подушки.

Чарльсъ Свитъ завернулъ электрическій свѣтъ, и учитель очутился въ темнотѣ.

Когда нотаріусы спустились внизъ, вестибюль былъ полонъ народу; въ немъ было человѣкъ двадцать, которые громко разговаривали и по очереди подходили къ телефону. Два господина съ разстегнутыми пальто, подошли къ господину Ру и сказали: — Наконецъ-то мы чего-нибудь добьемся. Тутъ нѣтъ ни одной души, которая могла бы дать свѣдѣнія газетамъ.

Три господина во фракахъ, явившіеся изъ театра, интервьюировали ассистента господина Бруара, курившаго папиросу и безпрестанно повторявшаго: „Очень интересный случай… сердечные клапаны отказываются служить. За нами было прислано ровно въ двадцать минутъ третьяго“.

И, повернувшись къ другому представителю прессы, ассистентъ сказалъ: „Моя фамилія Фабръ, Фабръ“, повторилъ онъ и продолжалъ дальше: „Насъ позвали въ два часа двадцать минутъ. Но господинъ Клодъ Зорэ заболѣлъ уже сегодня ночью“.

Въ углу рисовальщикъ отъ „Matin“ задержалъ Жюля, разспрашивая его все время: „Гдѣ стоитъ кровать, въ какомъ мѣстѣ комнаты стоитъ кровать?“

И повернувшись къ коллегѣ, онъ сказалъ: „Мы травимъ свои клише въ два часа“.

Снова позвонили у входной двери.

То былъ корреспондентъ New-Jork Herald’а. Тонкій, какъ розовый штамбъ, — онъ сказалъ своему коллегѣ: „Кабель ждетъ до полуночи“.

Мажордомъ проводилъ до кареты господина Ру. Карета нотаріуса съ трудомъ пробиралась среди экипажей журналистовъ.

Когда Жакъ вернулся, его спросилъ какой-то господинъ, — нѣтъ ли здѣсь господина Чарльса Свита.

Рисовальщикъ отъ Temps громко разсмѣялся: — Да, да, попробуйте, спросите его. Онъ вамъ разскажетъ! Станетъ онъ грабить свои „мемуары“.

Мажордомъ не отвѣчалъ.

Но когда какой-то господинъ во фракѣ всталъ возлѣ лѣстницы съ приставленной къ уху телефонной трубкой, мажордомъ ухватился за слуховую трубку, и господинъ вынужденъ былъ выпустить ее изъ рукъ.