Мой обман

23

Лера

Сквозь белый фоновый шум начинаются помехи и в сознание проникает тихое пиканье приборов. Равномерное. Давящее на мозг. Хочется выключить и заткнуть, но нет сил даже расклеить пересохшие губы.

Делаю более глубокий вдох и сразу понимаю, где нахожусь. Вслед оживает и тянущая боль во всем теле. Голова так болит, что трудно вспомнить, что произошло. Но память-сука не стерла ничего. Вспышки последних моментов ослепляют…Резкий удар…Меня подкинуло несколько раз. … Закрываю живот, чтобы защитить…Удар головой и ничего не помню.

Кончиками пальцев шевелю. Еле-еле. Чувствую шероховатую грубую ткань. Веду рукой под одеялом, нащупывая повязку на животе. Что-то произошло… Слезы сами начинают катиться, когда я понимаю, что потеряла его. Его вырезали из меня….

Опустошение внутри и такая боль, что хочется выть. Как так… Я же… Как теперь жить? Ради чего? То, что случилось, в один миг лишило смысла жизни. В висках пульсирует одна мысль, что это конец.

Я распахиваю глаза и вижу помещение в зеленых тонах. Это не просто палата… И я не просто тут лежу. В руке торчит катетер, а по проводу в меня вливают какое-то лекарство. Чтобы спасти…

К черту спасать меня, если я не хочу так жить. Без него не хочу.

Зажмуриваюсь и приподнимаю руку, скидывая с себя одеяло, но кто-то удерживает и шепчет, чтобы я не волновалась.

Голос такой родной, что должен успокаивать, а меня злит. Не хочу никого видеть. Не хочу их всех видеть. Потому что от их утешений будет еще больнее.

— Лера, это я, тетя Нина, все хорошо, не плачь, детка.

Я сжимаю зубы до боли и мотаю головой по прохладной подушке. Не хочу ее слушать. Не хочу жалости этой. Сдохнуть хочу, чтобы не мешать больше никому жить.

Хочется крикнуть: “Забудьте все обо мне!”

— Лера, тише. — Она пытается успокоить и гладит по голове.

— Уходите, — шепчу сквозь слезы и уворачиваюсь, когда мягкие губы касаются лба.

— Все хорошо, детка.

— Ничего не хорошо. — голос хрипит, когда шепчу сквозь зубы и чувствую, как слезы теплой струйкой катится по виску, скатываясь в ухо.

— Лера, послушай меня, все хорошо. С твоим ребенком все хорошо.

Я мотаю головой и не верю. Потому чтобы выжить в этой аварии должно было случится чудо. Тем более с моим багажом сложностей.

— Порез был не глубокий и стенок матки не задел. Тебя просто немного заштопали.

Ее слова придают силы, чтобы поднять веки.

Смотрю в темные глаза напротив. Она бы не стала так жестоко врать даже ради меня.

— Но там же… — я киваю на живот

— Твоя беременность с самого начала настоящее чудо, поэтому может быть все, что угодно. Неужели ты еще не поняла? И твой малыш очень хочет жить.

— Почему вы тут? — Я ждала увидеть тут кого угодно, но не ее.

— Потому что я знаю, что меня ты будешь рада видеть и не будешь нервничать. Тебе нельзя сейчас.

— А… как вы узнали? — Если знает она, значит знают и остальные…

— Все знают, Лера, и про твою беременность тоже.

— Черт, — вырывается из меня, хотя я столько раз обещала себе не ругаться. — И Миша?

— Он первым узнал.

— Первым?

— У тебя был при себе телефон и там только один номер. Я не знаю, правда ли это, но ему позвонили из реанимации и сказали, что тут девушка без документов. Он тоже тут был вчер авечером, его вызвали…

— Опознать меня…

— Скажешь тоже, подтвердить личность.

Мой телефон рабочий и там действительно был только его номер. Кто знал, что так все получится, лучше бы я записала туда тетю Нину.

— Чтобы ему рассказали о твоем здоровьем, он сказал что он твой муж. Так что не удивляйся, когда тебе скажут про мужа. Они предупредили про беременность и что пытаются сохранить ребенка.

— Он не должен был узнать. Не сейчас.

Я кладу руку на низ живота глажу кожу, не веря, что во мне все еще бьется маленькое сердечко.

— Но он знает. И он не дурак и умеет считать. Все очень переживают за тебя и хотят проведать.

Она крепче сжимает мою ладонь и гладит большим пальцем. Я пытаюсь улыбнуться от приятного чувства, что есть хотя бы один человек, который ничего от меня не ждет, не обижен и не обвиняет…

— Можете соврать ради меня?

— О чем? — настороженно спрашивает.

— Скажите, что у меня слабость и я почти не разговариваю. Все время сплю. Я не хочу никого из них видеть. Мне их жалость не нужна. Я этого не хотела и получила в итоге. Как только они узнают, сразу что-то поменяется. А я не хочу, чтобы ребенок решал все. Мне не нужно какое-то другое отношение из-за жалости. Им было все равно. Достаточно теперь, что они пожелают мне здоровья мысленно. Алисе можете передать, что, как только я выпишусь из больницы, то съеду от вас. А Мише — что его новый пиарщик как раз вовремя появился.

— Лера, перестань, никто тебя не выгоняет.

— Не выгоняет. Я сама уйду. Относиться по-человечески надо всегда, а не только тогда, когда чувствуешь вину.

— Давай мы не будем сейчас об этом. Угроза выкидыша все еще есть, поэтому тебе нельзя нервничать. Ближайший месяц тебя не то что не выпишут, тебе вставать не разрешат. Поэтому пусть все идет своим чередом, не горячись. Я буду рядом. Каждый день могу к тебе приезжать.

— Хорошо, я не буду горячиться. Но пожалуйста сделайте, как я прошу. Я не хочу с ними встречаться.

— Ладно. Я сделаю, как ты просишь, но я не могу запретить ему не приходить. Мы обо всем с Мишей говорили и решили не сообщать твоим родителям. Если надо, скажешь сама.

— Спасибо. Правда. Им точно не надо знать. Как можно дольше. Можете у Миши забрать кое-что мое. В верхней ящике моего рабочего стола остался мой телефон, а тот рабочий я ему верну. Новому сотруднику он пригодится.

Она никак не комментирует это известие, но понимает, что я теперь без работы.

— Хорошо, я попрошу Мишу.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты устала? — Я мотаю головой из стороны в сторону и не знаю, как ей сказать. От одной мысли слезы снова скапливаются в глазах. — Что, Лера?

— Мне в туалет надо, поможете встать? — Пытаюсь упереться локтем в жесткий матрас и приподняться.

— Туалет тебе пока для тебя закрыт. Сейчас найду горшок, — усмехается она по-доброму.

— Я не хочу так, — машу головой и падаю на подушку. Снова упираюсь рукой в кровать и хочу перевернуться.

— Лера, ну куда ты пойдешь? — она говорит и не слышит меня.

— Я не не инвалид и не беспомощная, — повышаю голос. — Я не буду ходить в горшок. Я сама смогу дойти.

— Лерочка, тише, — успокаивает меня, смягчая голос. — Это временно. Завтра сама пойдешь, но сейчас тебе нельзя вставать.

— Я не буду… — слезы жгут душу от осознания своей беспомощности. — Помогите мне встать.

— Девочка моя, — она наклоняется и прижимает к себе, — ты все можешь сама, ты здоровая и сильная, но именно сейчас нельзя вставать. Ты же не хочешь причинить малышу вред. Не думай об этом. Ну не плачь, — она вытирает мои слезы.

А мне даже в глаза стыдно ей посмотреть.

— У меня никогда не было своих детей. Дай позаботиться о тебе. Это не стыдно — принимать помощь.

Я зажмуриваюсь и несколько раз еле киваю ей.

— Умница, я помогу тебе…

Я боялась дышать и шевелиться, чтобы не сделать хуже ребенку. Тело все больше затекало, но слабость и все та же туманность в сознании давила и постоянно кидала в сон. Постоянные капельницы и осмотры. Врач обещал перевести в палату в ближайшее время. Может там будет не так одиноко. И я снова проваливаюсь в посленаркозный сон и просыпаюсь от того, что кто-то гладит мою руку.

Перебирает пальчик за пальчиком и подушечками ведет по коже. Мне и глаза не надо открывать, чтобы понять, кто это. Его аромат я не спутаю ни с чем. Но я, правда, не хочу этой жалости сейчас. Он игнорировал меня месяц. Показывал, насколько как человек я ему безразлична, а как девушка, которая его бросила — ненавистна. Намека не подал, что что-то можно вернуть, а теперь сидит тут и жалеет.

Я же просила не приходить. Это сейчас так эгоистично. Ему хочется. А мне сейчас хочется спокойствия. Он будет извиняться, а мне что — страдай и нервничай теперь? Но он не пытается разбудить меня, а я не показываю, что не сплю.

Наши воспоминания перелистываются в памяти, как странички ежедневника. Сложно забыть те яркие ощущения, но больнее от того, что я сама вырвала в тот день остальные страницы и закончила эту историю.

Я наклоняю голову чуть в сторону от него, как будто во сне. На самом деле мне просто надо, чтобы он не увидел, как слезинка оставляет след на коже. Он продолжает сидеть, мягко и равномерно поглаживая мою руку. Я утопаю в этих колыханиях и нежности. Все, о чем я успеваю подумать, прежде, чем снова провалиться в дрему, что сегодня пятница, а по пятницам он куда-то уезжал. Но не сегодня. Хотя может он просто устраивал себе выходной.

Когда просыпаюсь, его уже нет. Зато в гости заглядывает тетя Нина.

— Смотри, что я принесла. — Она приоткрывает пакет и дает заглянуть внутрь. Медведь, которого я купила тогда. — Врач сказал, что тебя переводут в палату скоро. Но ты задержишься в больнице минимум на месяц. Давай создадим тебе тут уют, как дома.

Я тяну руку, чтобы забрать мишку, но тетя качает головой.

— В реанимации нельзя, когда в палате окажешься, тогда достанешь.

— Может я могла бы и дома лежать?

— Может и могла бы. — Она улыбается и поправляет мне одеяло на ногах, — но ты после операции, к тому же мне спокойней, если ты будешь под присмотром врачей.

— Вы говорили им? — Я ловлю ее взгляд, чтобы понять, зачем он приходил.

— Говорила, как и обещала. Я с ними обоими поговорила, отдельно.

— Только он все равно пришел.

— Вот Мишка, — поджимает губы, — я ему устрою. Обещал же, что не пойдет. Что он сказал?

— Ничего, пожимаю плечами, я сделала вид, что сплю. Давайте не будем о нем.

Я хочу у нее спросить про Алису, но догадываюсь, что она скажет. Конечно, она сожалеет. И я не хочу быть злопамятной, но я-то помню, как сказала ей последнюю фразу, что съеду с ее квартиры. А она не возражала…

— Вам все равно надо будет поговорить с Мишей, когда ты будешь чувствовать себя лучше. Лера, а у тебя правда не было денег на жизнь? Миша с Алисой начали анализировать твое поведение. Он как-то сам собрал все и понял, что у тебя происходит.

— Это он может, когда захочет. Только раньше его что-то не интересовало это. Но у меня действительно не было денег. Отец все забрал и заблокировал карточки.

Все и так уже всё знают, поэтому скрывать и врать просто надоело.

— Кстати, ты еще у него работаешь. Он сказал, что тебя никто не увольняет. Поэтому, когда будешь готова, можешь продолжить работать из больницы. Просто он разделил работу. Но ты по-прежнему работаешь у него и ему нужна твоя помощь. Думаю, он сам тебе все расскажет.

Я не знаю — радоваться этому или нет. Деньги лишними не будут. Жить просто так за чей-то счёт я теперь не хочу. Я ведь почти тридцать лет зависела от отца, а потом оказалась там, где оказалось. Поэтому больше зависеть от кого-то не хочу.

— Я подумаю.

— Ты же помнишь, не горячись, — усмехается она, улавливая мой настрой.

— Угу, я уже сделала огонь поменьше, но могу добавить газку в любой момент.

Что-то у меня под подушкой тихо вибрирует и я запускаю туда руку, чтобы в итоге найти свой телефон. Миша пронес его сюда и спрятал мне под подушку. Я не хочу, но все равно улыбаюсь.

А на экране все еще горит сообщение. Оно от Алисы. Она как чувствует, что я думала о ней.

— Кто там?

— Ваша племянница.

— Я с ней говорила и пожурила, что она так себя повела тогда. Она очень расстроена и тоже переживает за тебя. Ваша ошибка в том, что вы не говорили. Обе бросали друг другу шар помощи с разных берегов и никто не заботился о том, что он может упасть и уплыть. Если ты когда-нибудь захочешь ее выслушать, а я уверена, что ты, как бы не была обижена, все равно простишь ее, — не ври ей. Это будет горько и болезненно, как противное питье, неприятное на вкус, но эта правда излечит вас. Ей я сказала то же самое.

Ее слова бьют мимо цели. Потому что я устала от всего этого. Все так запуталось, что я боюсь, что мы не сможем понять друг друга.

— Я пока не готова. Не знаю, зачем мне это надо. И нужно ли нам обеим? Я устала подстраиваться под чьи-то ожидания.

— Валерия Олеговна, верно? — Вырывает из сна мужской голос. Находясь в больнице начинаешь привыкать, что в твой сон могут неожиданно ворваться, сделать укол и снова исчезнуть, как ни в чем не бывало.

— Да, я, — киваю, откашливаясь. От постоянного молчания язык скоро прирастет и забудет, как двигаться.

— Давайте посмотрим, что у вас.

Он кладет мою карту на край койки и убирает одеяло. Аккуратно отодвигает повязку и рассматривает шов.

— Неплохо. Шрам небольшой останется, но сейчас косметология творит чудеса и делают все, как было раньше. Как себя чувствуете? Жалобы?

— Все нормально. Слабость еще есть, но уже лучше.

Мне всегда так страшно спрашивать о ребенке. А вдруг что-то не так и они только и ждут повод мне это сообщить, но в неведении еще хуже.

— Как моя беременность?

— С плодом все в порядке. У вас не прогрессирующая частичная отслойка плаценты. Поэтому вам показан постельный режим и соответствующие препараты. Скорее всего, это вызвано ушибом при ДТП. Поэтому больше отдыхайте, не нервничайте и все будет хорошо.

— Жаль, а я уж думала, что смогу пройтись. А то и мумией стать можно.

— Хорошо, что шутите, это вам сейчас как раз на пользу. Можете ненадолго вставать и двигаться, но не напрягаться.

— Так что, я уже могу пройтись?

— Ну давайте попробуем хотя бы встать для начала.

Он подает мне руку и тянет на себя, помогая присесть. От смены положения в системе координат немного кружится голова, но врач надежно поддерживает меня. Я опускаю ноги вниз, касаясь кончиками пальцев прохладного пола. Нащупываю ступнями поверхность и становлюсь. Даже в кайф ощутить, что я могу стоять и ходить. Медленно буду передвигаться, чтобы доползти до туалета, но зато сама. Я чувствую все и могу ходить.

— Думаю, вас уже можно перевести в общую палату. Бегать не рекомендую, но там вам будет веселее, быстрее поправитесь.

— Да, я хочу, а то мрачновато у вас тут.

Я улыбаюсь, ведь переезд отсюда означает, что я иду на поправку.

Идти долго мне все равно нельзя, поэтому я, как принцесса, качусь на каталке в палату, где должна буду отбывать свой постельный режим.

Но мои иллюзии разлетаются как брызги из лужи, обдавая меня неприятными ощущениями. Я оказываюсь в палате на шесть кроватей. Пять из которых заняты. А шестая возле умывальника — свободная. Моя…

Я киваю всем, тихо здороваясь, и окидываю всех взглядом. Полненькая, рыженькая, с бананом, от вида которого у меня выкручиваться желудок, худая брюнетка, и последняя — светловолосая девушка, сидящая спиной ко мне и смотрящая в окно перед собой.

Медсестра помогает перелечь на кровать и ставит мой пакет рядом. Предупреждает, что врач меня осмотрит позже, поэтому я отворачиваюсь к небольшой перегородке, что отделяет меня от раковины. Прям, как в джентельменах удачи. Деточка, ваше место возле параши…

Рановато я попросилась из реанимации.

Женщины ждут, когда медсестра уйдет и продолжают дальше шуршать. Сжимаюсь всем телом и натягиваю ворот толстовки выше. В моих воспоминаниях о больнице из детства осталось представление, как я лежала с бронхитом. Одиночная светлая палата с телевизором. И почему я думала, что тут будет также…

Я вспоминаю, как жила в своей квартире, как делала, что хотела. Это было беззаботное время и я жалею о нем. Казалось бы — да брось все и поменяй. А ничего нельзя сейчас. Нельзя просто уйти, уехать и жить так, как хочешь. Какой-то лабиринт чертов. И чем больше я хотела найти выход, тем сильнее путалась и каждый раз передо мной возникала все новая и новая стена.

Сообщение от Алисы так и висело непрочитанным, я не могла его сейчас открыть и молила только, чтобы смс не приходили. Я не хотела этих разговоров и выяснений отношений прилюдно.

Разве я не должна была испытывать только положительные эмоции? Разве я не должна много отдыхать и не волноваться? Почему тогда мне приходиться выслушивать все это? У кого пьет муж. У кого старший ребенок ушел в армию и там ему плохо. Где скидки, а где завезли дешевое масло. Пока полненькая в больнице, свекровь наводит порядки в ее квартире и настраивает мужа не прописывать ее. Что нельзя вышивать и фотографироваться.

Даже у меня закрадывается мысль, что я когда-то подстриглась и что-то вязала, сидя на пороге, закинув ногу за ногу, а потом еще и сфотографировалась. Почему столько косяков-то. Почему у меня постоянно проблемы и я не могу просто родить.

Хотя наслушавшись этих историй, у меня возник закономерный вопрос. У всех проблемы с родителями и свекровью. Родителей Вани я знала. А вот про Мишиных — ничего. Я ни разу не слышала о том, чтобы он рассказывал что-то о матери или об отце. Ладно, мы могли мало общаться, но я ни разу не слышала и не видела ни звонка, ни намека, что они вообще есть.