Мой обман

42

Миша

— Что? — одними губами спрашиваю у девушки, перебивая ее телефонный разговор, но она только кивает в ответ. И все равно продолжает слушать.

— Я поняла вас, спасибо за информацию. — Кладет трубку и смотрит на меня.

— В реанимации сейчас находится девушка, похожая по описанию на ту, которую вы ищите. Беременна. Поздний срок. Привезли в течении этого часа. У нее резко поднялось давление, на этом фоне нарушилось кровоснабжение и началась отслойка плаценты, которая сопровождается кровотечением.

Ее слова, произнесенные с такой посредственностью, даже меня, видавшего и готового ко многому, бьют под коленки, заставляя сжать крепче столешницу стойки. Каждым словом как отбойным молотком топчет надежду, что все будет хорошо. Я оттягиваю галстук, чтобы легче было сделать глубокий вдох.

— Что с ними? — произношу почти шепотом.

— Девушку будут экстренно кесарить, но, скорее всего, понадобится переливание крови. Сейчас ищут донора. У вас случайно не третья отрицательная?

— Нет, — прикрываю глаза и кручу головой из стороны в сторону, даже не представляя, насколько быстро можно кого-то найти. А я, если бы мог, всю свою отдал. — А без этого никак?

— Если говорят, что понадобится, значит, скорее всего, понадобится.

— Чем я могу помочь?

— Можете найти ее родителей или родственников. У кого-то обычно есть такая же группа крови в семье, но, скорее всего, должны найти и в Банке крови.

Я не жду от нее больше ничего и срываюсь с места. Вероятность того, что меня пустят в реанимацию ничтожная, но я все равно бегу по лестнице, чтобы подняться скорее и сделать хоть что-то.

По дороге набираю ее маму. Она ведь живет недалеко, что тут ехать. Успеет. Но ее телефон молчит в ответ. Как будто не ждет звонка от меня, узнать что с дочерью.

Безысходность эта душу всю выворачивает. Я же не смогу без них…

Двери с огромной вывеской “Реанимация” появляются неожиданно и я тут же дергаю ручку, но она не поддается. Глупо было думать, что сюда пускают всех подряд. Заношу руку над дверью, но в последний момент замечаю звонок и грубо давлю на кнопку.

За дверями слышатся чьи-то шаги и щелчок двери.

— Что вы хотели и кто вас пропустил сюда? — спрашивает недовольно девушка.

— Я девушку ищу, беременную, мне сказали, что она в реанимации.

— Если беременная, то это другая реанимации в роддоме.

— Черт, — не сдерживая себя, выругиваюсь. — Как туда попасть?

— По переходу на втором этаже, но вас все равно туда не пропустят. Это же реанимация.

Посмотрим еще. Не слушая ее больше, разворачиваюсь и бегу к переходу. Снова набираю мать Леры, которая все также не отвечает.

Спрашиваю у проходящего мимо медработника больницы, не разбирая это заведующий или санитар, где отделение.

Отделение реанимации родильного дома тоже встречает меня закрытыми дверями, в которые я отчаянно стучусь. Так долго, что не услышать меня нельзя.

— Я могу увидеть жену? Она сейчас в реанимации у вас, — спрашиваю у открывшей дверь женщины.

— Нет, конечно, мужчина, вы что? — Она одной фразой заземляет меня. Я почему-то вдруг решил, что всемогущий и смогу в любую дверь войти. Это ведь моя Лера там.

— Как она, скажите?

— Идет операция, я передам врачу то, что вы тут ждете, как только закончится, он к вам выйдет.

— Что с ребенком?

— Еще идет операция, я не имею право ничего говорить.

И захлопывает передо мной дверь.

Как сейф с чем-то ценным захлопнула, а мне ключ не дала.

Я набираю Марка, чтобы все рассказать ему. Вдвоем легче подумать, а вдруг… Но вдруг не случается. У Марка тоже другая группа крови, про Алису и не спрашиваю уже.

Мама звонит, а я не могу с ней говорить. Не знаю, что говорить. Слова в горле застревают.

Я растираю лицо, чтобы лучше думалось и в это время двери лифта напротив медленно раздвигаются.

Если бы взглядом можно было убивать, то я бы уже лежал трупом. Теперь-то он точно знал, кто я и как усложнил его жизнь. Но я не жалею об этом. И никогда не пожалею. Единственное, что я не учел, что это коснется его дочери. Причем очень сильно. Так, что за ее жизнь придется постоянно сражаться.

И вот он тут.

Я встречаюсь взглядом с тем, кто забрал одну жизнь и сейчас как бог распоряжался другой. Вместе с медперсоналом едут к дверям реанимации, куда меня не пустили, и я тут же поднимаюсь, чтобы пройти с ними. Плевать, как это выглядит. Но я тоже имею право знать о ней.

Но отец Леры поднимают руку вверх, останавливая меня.

— Он не пойдет. — Кивает на меня и переводит взгляд на жену.

И его жена притормаживает инвалидную коляску, которую катит и еле заметно машет мне головой в сторону, чтобы не перечил. И мне хватает его заплаканного взгляда, чтобы понять, у кого есть подходящая группа крови и кто теперь решает, кому жить, а кому нет. А главное, кто сейчас чувствует себя Богом и может ставить условия.

Я киваю в ответ и отхожу в сторону, оставаясь за дверями реанимации. А через секунду оттуда выходит мама Леры.

— Меня тоже не пустили.

— Он поможет ей?

— Поможет. Иначе бы мне пришлось вызвать охрану и привезти его силой.

— Вы инвалид? — слышим голос за дверью и затихаем. — Мы не имеем права брать кровь у таких доноров. Это опасно. — У меня снова все внутри переворачивается и взрывается.

Да когда уже это закончится?!

— Бери уже, — слышу настойчивый голос ее отца. — Дочь мою угробить хотите? Ничего сделать нормально не можете, как будто крови мне не хватит.

— Нам не положено и сначала все равно надо проверить, подойдет ли.

— Ну так проверяй быстрее. — Кажется на все отделение слышно только его. — И главврачу звони, сейчас я с ним поговорю.

Сейчас я даже рад, что он такой. Настойчивый и требовательный. Даже удивительно, как Лера смогла противостоять ему. Как он вырастил дочь, которая при всей хрупкости не сломалась под его прямолинейностью…

— Это Орлов… — Его громкий голос перебивает мысли. — Да, добрый день, своим тут скажите, чтобы кровь мою скорее переливали, а то дочь при смерти, а они выбирают и с бумажками разобраться не могут. — Общается уверенно, судя по всему с главврачом, а значит знает его хорошо. — Да нормально все будет, ну подумаешь крови немного откачают…Так, все слышали? Главный разрешил, поэтому давай уже быстрее свои бумажки, подписываю и дело делаем, а не сопли жуем.

— Анализы готова, кровь подходит для переливания девушке.

— Ещё бы…

Все замолкают и наступает тишина. Чудо, что он смог уговорить их.

Я не могу не быть благодарным сейчас человеку, которого когда-то ненавидел. Никогда не думал, что готов сам его на руках нести, делать все, что он хочет, лишь бы спас их.

Переплетаю пальцы и утыкаюсь в них лбом.

— Миша, не теряйте веру, с ней все будет хорошо, раз его взяли, значит кровь еще нужна, а значит она жива.

Мать Леры кладет руку мне на ладони и сжимает их. Нам только и остаётся — верить. Когда помочь нельзя.

— Здравствуйте, — слышу тихий голос в дверях. И голову поднимать не надо, чтобы не узнать Алису. — Как она?

— Пока ничего не знаем, — отвечает мама Леры.

— Зря ты приехала. Зачем тебе волноваться лишний раз.

— Миш, я не смогла сидеть дома. Там ещё больше изведу себя.

— Марк знает?

— Знает, сейчас тоже приедет.

— Алиса, правда, не надо было. Вы себя не бережете, а потом вот так получается.

— Я не могу не быть рядом с вами. Вы же мне как семья.

Мы все замолкаем и погружаемся каждый в свои мысли. А может просто прислушиваемся к тому, что творится за дверями. Как она и как ребенок. Что вообще происходит? И я отчаянно пытаюсь хвататься за то, что молчание лучше, чем плохие новости. Значит, что-то делают. Значит, жива. Значит, есть ещё шанс.

Я смотрю на часы… Прошло минут десять всего, а кажется уже полдня. Я снова слушаю каждый шорох, а в каждом шаге жду, что вот кто-то выйдет и скажет, что все хорошо. Но спустя какое-то время, наоборот, начинается движение. Непонятная суета за дверьми. Но слов не разобрать.

В таких условиях каждое непривычное шуршание примеряешь к себе. И мозг сразу рисует тысячу вариантов того, что там происходит.

Шум за дверями усиливается. Но мы молчим. Только переглядываемся изредка. Никто не хочет озвучивать мысли.

Но как-будто что-то пошло не так. Все знают, кроме нас, и хоть бы кто сказал, что там происходит и с кем. Может, уже все позади и Лера с ребенком в безопасности.

— Я не могу больше ждать, — первой поднимается Алиса и начинает ходить из стороны в сторону по коридору. И дёргает за ручку двери, чтобы попасть в отделение. Но там закрыто. Сам бы уже выломал эту дверь. Но это только усложнит все и отвлечет от операции. А за то, что наврежу, ещё больше буду себя винить.

— Черт.

Ее волнение сильнее повышает напряжение во мне. Мне бы сейчас побыть с тем, кто успокаивал бы, а не волновал.

Я не знаю, сколько ещё времени проходит, но когда замок в двери наконец щелкает, Алиса первая оказывается около врача. А следом встает ее мать.

Я же считываю то, что на его лице. Усталость неимоверная, даже капли пота не все вытер, что выступили на лбу. Поджимает губы, медля и подбирая слова…

Врач тяжело вздыхает, стягивая с головы шапочку и смотрит на них. Ноги не держат, но я тоже поднимаюсь и иду в их сторону, пока не слышу на полпути его похоронное: "Мне жаль".

В ушах начинает давить, поднимая давление и ограждая себя от всех. Я торможу и прячусь назад. Не хочу это слушать. Не хочу проигрывать. Спиной натыкаюсь на дверь и, толкнув ее плечом, вываливаюсь в коридор.

Не помню как бегу вниз, перескакивая через ступеньку. Не спрашивая разрешения, открываю шпингалет на двери запасного выхода и толкаю дверь. Ветер хлещет по щекам, а я даже не чувствую, какой он. Прохладный или морозный. Ничего не чувствую. Только темноту и пустоту. Внутри, как в яме какой-то оказался. И знаю, из нее уже не выбраться. И не хочу выбираться. Боюсь. Потому что так уже не будет. Не хочу по-другому. Отходу несколько метров и падаю на колени в снег.

Перед глазами наша первая встреча. Как она со своим китайцем была. Уверенная в себе. Хотела быть главной, но я сразу показал, что мной командовать не надо. Сейчас бы все отдал. Делал бы все, что она хотела, лишь бы жива была. Со мной. Какой умела быть уверенной, настолько же трогательной и ранимой. Насколько сильной, настолько же и слабой.

Пальцы в наст снежный запускаю и царапаю, сжимая ладонями снег. Чувствую, как по щекам текут слёзы. Третий раз в жизни и два из них из-за нее.

Почему так все… Почему с нами… Так все… По-идиотски… Зачем встретил ее, если такой финал был заготовлен.

Кричать хочется, а сил нет. Жить дальше сил нет. Как я вообще буду с этим засыпать… Набираю снега и тру сильно лицо. Хочу, чтобы физическая боль заглушила душевную. Чтобы уснуть и не проснуться.

Зубы до боли сжимаю и смотрю на небо, откуда падают, летят размеренно, не спеша, снежинки. Показывают мне, что в мире ничего не меняется. Что снег, как шел, так и будет идти. Что моя беда, она только моя. Снег не станет от этого какого-то другого цвета. Солнце не перестанет меньше греть. Только моя жизнь никогда уже не будет прежней.

— Миш, — слышу голос Алисы за спиной и приближающиеся шаги. — Миша, — касается плеч и присаживается рядом. — Еле нашла тебя. Миш, — всхлипывает и часто дышит мне в шею. — Миш, этот врач… он все перепутал. Слышишь меня? — Они присаживается напротив и ловит мой взгляд. — Он решил, что мы приехали с Орловым. А она жива. Слышишь? Да отреагируй ты как-то?

— Жива? — переспрашиваю чуть слышно, потому что даже губами шевелить сложно.

— Жива она, и дочка твоя жива. — Алиса улыбается и плачет одновременно.

Но я ведь слышал слова врача этого и он далеко не радовался…

— Чего врачу жаль тогда было?

Она поджимает нижнюю губу и опускает глаза. Значит, все-таки что-то не так…

— У отца Лериного стало резко падать давление. Врачи хотели остановить, но он никому не дал подойти и приказал спасать дочь.

Смотрю в стеклянные от слез глаза напротив, осознавая ее слова и сопоставляя с тем, что сделал Орлов. Скорее, я бы сейчас поверил, что ему приказали или шантажировали, чем он такое сделал ради своей дочери.

— И что с ним?

— Его не удалось спасти. Не успели. В один день родилась внучка, а сам умер. Могли ли мы подумать когда-то, что Орлов отдаст свою жизнь за дочь и внучку, которых давно вычеркнул из своей жизни.

Я резко поднимаюсь, потому что мне нужно туда. К ним.

Она жива… Мои девочки живы.

— Пойдем туда.

Я поднимаюсь, автоматически отряхивая снег с брюк и иду туда, куда направляется Алиса. Выходил отсюда в таком состоянии, что даже не понимаю теперь, как войти назад.

Я поддерживаю Алису, пока поднимаемся на нужный этаж. Врача уже нет, а Лерина мама разговаривает с кем-то по телефону. Может, и она теперь будет ненавидеть меня за то, что осталась без мужа. Припухшими от слез глазами смотрит на меня, а дрожащими губами едва улыбается. Какими бы не были у нас отношения, он был ее мужем и она сейчас осталась вдовой. Мы, конечно, с Лерой всегда рядом будем, но ведь она любила когда-то этого человека, а терять близкого всегда больно.

— Я же сказала, Игорь, никаких претензий не будет. Если бы мне сказали выбирай, я бы сделала также. — Она отключается и говорит мне: — Ничего не говори. Он был бы не отцом, если бы не поступил так.

Я даже не знаю, в курсе ли она, кто я и что сделал, но я хочу им рассказать. Не сейчас конечно, как нибудь потом, но хочу.

— Я хотела сходить к ней, увидеть дочь и внучку, но тебе это нужнее сейчас. Главврач мой знакомый и сказал, что разрешит одному человеку.

— Спасибо, — в порыве благодарности я даже обнимаю ее.

— Потом расскажешь, как она.

Через пару минут выходит санитар с комплектом одежды, бахилами и повязкой. Я одеваюсь так быстро, как могу, чтобы не задерживать и скорее увидеть ее.

Я иду по коридору за парнем в синем костюме и не понимаю, как они тут работают. Такой стресс каждый день. Каждую смену. Кто-то рождается, кто-то умирает.

— Вот девушка. — Кивает на стеклянные двери, за которыми я вижу Леру.

Бедняжка… снова подключена к каким-то аппаратам. Снова в реанимации и снова такая же бледная и беззащитная. Надеюсь, я последний раз в жизни вижу ее по ту сторону двери реанимации.

— Из наркоза ее вывели, сейчас отдыхает.

Лежит неподвижно уже без живота. Осматриваю палату и ищу малышку. Почему нет тут?

— А где моя дочь?

— Она на другом этаже. Отделение для новорожденных. Ее сразу забрали, как недоношенную, и поместили в бокс. Да не волнуйтесь. Выходят ее, не таких выхаживали.

— Мы можем увидеть ее?

— Вряд ли пропустят.

— Ну главврач же звонил или и туда еще надо звонок сделать? — Включаю наглость на полную мощь.

— Не надо, пойдемте.

Мы спускаемся по запасной лестнице для персонала. И тут же я попадаю на этаж, где хор детских голосов врывается в уши. Иду довольный, слушая эти звуки. Я хочу услышать свою девочку. На руках ее подержать хочу. Видеть, как растет…

— Мы на минуту. Где девочка после кесарева из реанимации?

— Вам нельзя.

— Игорь…. разрешил.

Медсестра окидывает меня взглядом, приклеивая бирку "блатной", и кивает идти за ней.

Парень остаётся в коридоре, а я иду за девушкой и среди одинаковых малышей ищу своего ребенка.

— Вот ваша дочь, даю вам минуту. Больше не положено.

Смотрю на еще фиолетовое сморщенное личико, как маленькое тельце лежит запеленованное на боку и как она морщит крошечный носик. И, не сдерживаясь, довольно улыбаюсь. Моя… Чья же еще. Лера так волновалась и, хоть я запретил говорить об этом и сомневаться, но знал, что она все равно думала об этом постоянно. Не так любил ее китаец, чтобы суметь дать жизнь такому чуду.

— Вам пора, — слышу голос девушки за спиной и достаю телефон, чтобы сделать несколько снимков. Посылаю ей воздушный поцелуй, чтобы знала, что ее любят. Очень сильно.

Я возвращаюсь назад и виду уже приехавшего Марка.

— Ну как она, видел? — спрашивает Алиса, когда я здороваюсь с Марком.

— Да, видел. Спит.

— И дочку видел? Чья?

В такие моменты понимаешь, что второе после того, как найти любимую женщину, это найти таких друзей, которые радовались бы твоему счастью так, как своему.