Мой обман

26

Следующие несколько дней из головы не выходил разговор с Мишей об Алисе. Я прокручиваю историю нашей дружбы с момента знакомства. Подруга никогда не просила воспользоваться моим положением и деньгами, исключая случаи, когда я сама настаивала на этом. Она всегда старалась помочь, хоть у самой был больной отец на иждивении.

Даже когда она узнала, что я выставила ее предметом спора, все равно не злилась долго и простила. А ведь я тогда не осознала сразу масштабы трагедии. Думала, это шутки и они сойдутся быстро. Помирятся. Насколько бы я не была виновата, она никогда не ставила мне в упрек мой поступок.

А сейчас я оказалась в такой же ситуации. Она делает шаг навстречу, а я поворачиваюсь спиной. Хочу развернуться к ней назад и не могу. Не понимаю сама себя.

Как будто пропасть какая-то, а мостик настолько хлипкий, что я одна не справлюсь, и мы не сможем выстроить прочный. Потому что я не знаю, чего ждать. Потому что боюсь, что отпустит мою руку в любое время.

“Прости, что не была так надежна, чтобы ты мне все рассказала. Я искала поломку в тебе, а она похоже была где-то во мне. Я просто не хочу, чтобы люди вокруг меня были несчастны”

Я уже сто раз это перечитала ее сообщение, но никак не могла уловить подтекст. Вот оно все вроде бы понятно, но одновременно она хочет этим еще что-то сказать, но я до конца не понимаю, что именно.

Я жду время обеда, чтобы все разошлись, и в палате наконец станет хоть немного тише. Так не хватает уединения, чтобы позвонить и поговорить. Прежде, чем говорить с Алисой, мне надо поговорить с тем психологом. Да, ее профиль — беременные, но ведь навык если есть, то его можно применить к любой сфере.

— Маргарита, добрый день, — отвечает девушка и сразу представляется.

— Здравствуйте, это Валерия Орлова, если я вас не отвлекаю, мы могли бы поговорить?

Она молчит, видимо, перебирает в картотеке памяти имена.

— Психологическое бесплодие, — напоминаю я диагноз.

Помнится, кто-то рассказывал, что врачи запоминают именно так. И, действительно, это срабатывает, она сразу узнает меня и даже интересуется, почему я так и не пришла. А мне приходится рассказать всю историю с аварией. Не знаю, верить или нет ей, но она настаивает на том, что я сама это провоцирую, потому что ищу другие пути и пока не решусь заглянуть вглубь себя и в прошлое, такое может продолжаться.

— Маргарита, я звоню вам не по этому поводу. Когда я буду готова, я покопаюсь в себе, но не сейчас, когда мне нельзя нервничать. У меня есть подруга и мы с ней немного поссорились, разошлись во взглядах. Но у меня не так много близких людей, чтобы я разбрасывалась ими. Я пытаюсь понять ее.

Я читаю ей вслух ее сообщение.

— Может ты мне расскажешь хотя бы немного, из-за чего вы поссорились.

Она сразу переходит на “ты”, устанавливая более близкий контакт.

— Я ее обманула, вернее не стала рассказывать все. Знала, что она будет против. Я не знаю, с чего начать, если честно.

— С начала. Это будет вернее всего.

— У нас есть общий друг. Я была на свадьбе подруги свидетельницей, а он — свидетелем. И так получилось, что, пока мы занимались организационными вопросами к этой свадьбе, незаметно сблизились и … в итоге наши отношения вышли за пределы дружеских. Ну, вы понимаете…

По ее легкому смешку догадываюсь, что она понимает.

— А потом так получилось, что передо мной встал выбор — вернуться к своему жениху или остаться тут, и я улетела. Алиса, моя подруга, как-то очень лично восприняла мой отъезд и такое решение. Как будто это я ее бросила. Даже сейчас, спустя время, мы с ним нормально общаемся, а она до сих пор не хочет, чтобы я встречалась с этим парнем. Прикрывается тем, что я снова сделаю ему больно. Как будто это как-то влияет на ее и ее жизнь, но на самом деле у нее своя семья и муж, и мы не пересекаемся.

— Она точно не ревнует этого парня?

— Нет, она мужа своего любит. Они так долго шли друг к другу и проверяли отношения, что она теперь с ним до конца. Уверена, что не в этом дело.

— Но она к нему привязана, раз переживает за парня больше, чем он сам.

— Когда-то у нее был тяжелый период в жизни, еще до свадьбы, я была за границей, а он ее поддержал.

— А родители?

— У нее нет родителей, только тетя.

— Она как будто на вас спроецировала родителей. Ты не мама, но как мама. Он не отец, но раз хороший друг, значит где-то помогает и в чем-то, скорее всего, заменяет и напоминает отца. Ну я бы предположила так. Вы по отдельности для нее, как прототип матери и отца, но она боится, что когда вы вдруг окажетесь вместе, то что-то может рухнуть и кто-то из вас может уйти навсегда. Я не знаю, понятно ли изъясняюсь?

— То есть, она не против нас, она боится, что если мы сойдемся, то повторим судьбу ее родителей?

— Мне кажется — да, исходя из того, что ты рассказала.

— Как-то все запутано.

— Подсознание — это океан, а сознание — лишь волны в нем. Оно управляет нами, заставляет делать что-то, хотя мы до конца и не осознаем, почему так делаем. Знаем, что нельзя. Знаем, это неправильно, но все равно делаем или не делаем. Поэтому не отворачивайся от нее, помоги. Она должна понимать, что вместе вы или нет с тем парнем, но на ее отношения с вами по отдельности это не повлияет.

Я прощаюсь с психологом и отключаюсь. Ее слова настолько сильно волнуют меня, что даже есть не хочется. Хочется закрыться ото всех и спрятаться, подумать об этом. Еще раз прокрутить в голове наш разговор, чтобы понять, как так получилось и что мне делать.

— Ну и кто тут объявил голодовку? — Слышу Мишин голос, но не отвечаю. Делаю вид, что сплю. — Зря я мороженое, что ли, принес? Придется самому съесть теперь. — Он замолкает и я молчу в ответ. — Ну я ухожу тогда…

— Не надо, — подаю голос, не разворачиваясь к нему. — Оставь на тумбочке.

Усмехается и чувствую следом, как край кровати прогибается под его тяжестью.

— Что случилось? Чего не ешь?

— Не хочется.

Я переворачиваюсь на спину и натягиваю одеяло до подбородка.

— Болит что-то?

— Нет, просто грустно.

— Развеселить?

— Мне нельзя напрягать живот и смеяться.

— Я так и не дождался, что ты позвонишь. Пришел сам.

— Не было повода, мне ничего не нужно было.

— Иногда ты врешь, но так плохо, как будто первый раз. С беременностью только получилось хорошо.

— И в чем я вру?

— Даже, если бы был повод, ты бы все равно не позвонила.

— Миш, тебе не кажется сейчас это все фальшивым? Помнишь наш разговор в машине? Ты сказал, что тебя не волнует моя жизнь, и мы исключительно работаем вместе. А теперь ты ходишь, пытаешься быть внимательным и заботливым. Ты бы к другому сотруднику, с которым работаешь, ходил бы так часто? Или ты думаешь, это твой ребенок и делаешь это ради него?

— И это тоже, но я и за тебя переживаю. Все-таки это я тогда не остановил тебя.

— Не маршрутка, так было бы что-то еще, я тебя не виню. А ребенок, я уже говорила, что он может быть не твоим. Я могла уже тогда, на свадьбе, быть беременна и просто не знать этого.

— Хочешь, чтобы я не приходил? — Вопрос ставит в тупик, я не хочу его обидеть, но и врать больше не хочу. Поэтому между нами повисает тишина. — Давай я помогу тебе поесть и пойду? — Мое молчание он воспринимает как согласие. Берет тарелку с супом и перемешивает. — Уже остыл, — делает заключение, но все равно несет мне, чтобы я поела. Хотя бы немного. — Я спрашивал у врача, есть ли одиночные палаты, он сказал, что пока нет, но как только появятся, ты сможешь перейти. Если хочешь быстрее, то можно в частную клинику. Я могу узнать у врача.

— Нет, не надо. Вместе веселее.

Ни черта мне тут с ними не веселее, но тратить деньги на платную палату я не хочу. А если учитывать, что мне тут месяц минимум лежать, то я разорюсь.

— Если передумаешь, то говори.

Я киваю, хотя знаю, что не передумаю. Я съедаю половину супа и немного второго. Отказываюсь от того, чтобы он оставил что-то на полдник.

— Миш, что надо делать по работе? Мне надо отвлечься.

— Я тебе пришлю позже, мне надо глянуть, на чем мы остановились.

— Хорошо, я буду ждать.

Разговор не клеится. Потому что все не искренне. Может и искренне, но я не верю в такую резкую перемену. Это все не ради меня. Из-за своих внутренних переживаний, что это из-за него произошло. Ради, возможно, его ребенка. Ради каких-то своих амбиций. Но это все никак не клеится со мной. Не из-за меня. Потому, что что-то между нами надорвалось тогда. Знаю, что сама виновата в том выборе. Помню, что он обещал, что ничего вернуть нельзя будет. Но и помню, как говорил, что любит и не хотел отпускать.

— Я пойду? Или побыть с тобой?

В среду Миша улетел в Петербург на какой-то форум и мне надо было подготовить рекламный буклет. Заодно надо было проанализировать конкурентов, найти новые идеи или предложить свои. И я, если увлекаюсь, много чего сделать и придумать могу, но мне надо сосредоточиться.

А постоянный бубнеж под ухо про свекровь и котов, про помидоры с огородами отвлекали. И даже принесенные тетей Ниной дешевые наушники сломались на следующий день и предательски подставили меня. Я могла немного работать и получше сосредоточиться в сонный час, после того, как все отъедались и ложились спать, и перед вечерним сном, когда они группировались, чтобы посмотреть сериал на другом ноутбуке.

Чтобы Миша лишний раз у меня не появлялся, я писала ему сама и показывала результаты. Хоть и понимала, что не успеваю все сделать так, как должна была. Все-таки это не целый рабочий день, где тебя не отвлекают. Вроде и задание было небольшое, но постоянное дерганье не давало сосредоточиться.

Но это все было только легким снежком, припорошившим вершины гор. Потому что, как оказалось, я могла выдержать все, кроме дедлайна в понедельник. И я пообещала, что справлюсь. Но с самого утра меня решили осмотреть врач и заведующая. Назначили УЗИ и отправили делать кардиограмму. А у меня поджимало время, да и идей толковых не было. Я и так вчера до двух часов ночи сидела в телефоне, но ничего не могла найти. Тогда наивно подумала, что в понедельник проснусь и на свежую голову меня осенит.

Но круговорот событий только усиливался. И именно в понедельник утром одна из девушек услышала от подруги-соседки, что в ее квартире все ночь раздавались громкие стоны. Сначала девушка истерила и рвалась уйти, потом вроде успокоилась, когда ей сделали укол. Это же могли быть всего лишь сплетни соседки, и что там было на самом деле еще надо выяснить.

А потом вдруг эта девушка открыла окно, чтобы проветрить палату, и следом залезла на подоконник….

Остановить ее успели, но я не могла больше тут находиться. Лавина всего этого сносила мне крышу.

Я убираю ноутбук под кровать и накрываюсь с головой одеялом. Слышу даже через слой ткани, как девочки успокаивают ее, а она воет. И во мне просыпается жалость. Мне жалко не себя. Мне жалко всех женщин. У каждой из нас своя проблема и драма. И даже тот, кто с виду улыбается, часто сидит задумчив, переваривая, как я, все в себе.

Почему кто-то изменяет, а кто-то игнорирует? К кому каждый день приходят дети и муж по очереди, а к кому-то за все время не зашел никто? Почему кто-то должен растить ребенка в одиночку? Почему ответственность на одном человеке? Ты должна выносить и родить… А кому-то только вручат кулек в обмен на коробку конфет и пожелают всего хорошего…

Глаза наполняются слезами, которые я не сдерживаю, потому что сейчас меня никто не видит и до меня нет дела. Пока психолог разговаривает с женщиной и всеми остальными, я хочу закрыть уши и забыть это все. У меня ведь не лучше положение, но я не сдаюсь. Хоть уже и не вижу арки с цветами на выходе из этого тоннеля. Нос закладывает от слез, что не успеваю выплакивать. Я так долго копила в себе все это, что не хочу останавливаться. Как я устала от всего! От того, что не могу ничего изменить. Как на привязи у кого-то. Вроде хочу самостоятельности, но поменяла вольер на цепь. Бегать могу дальше, а жить и не зависеть ни от кого, все равно не получается.

Все замолкают, когда в палате кто-то появляется. Шепотом спрашивает разрешение войти. Я пытаюсь вытереть и остановить слезы. Но разве можно это сделать по щелчку, когда механизм запущен?

Слышу какой-то стук возле своей кровати, но показываться не хочу. Сжимаюсь, чтобы приглушить звуки. Мне так нужна тишина. Мне надо побыть одной. Свою чашу волнения и беспокойства я пока не опустошила.

Стук о тумбочку повторяется, а я молюсь, чтобы не ко мне.

— Есть кто дома? — краешек одеяла приподнимается и туда неожиданно заглядывает Миша, улыбаясь. — Что у вас тут происходит? — Он успевает скатиться всего за одну фразу от радости до волнения. Слышу как замедляется речь, а голос становится тише. От чувства, что сейчас он будет меня жалеть, становится еще хуже и слезы льются как будто все самое страшное произошло у меня. — Лер, что случилось? — Миша приподнимает одеяло и ныряет головой ко мне в темноту. Накрывает нас, пряча от всего мира. Мне даже все равно, что подумают сейчас. — Лера, ну не молчи, слышишь? — Обнимает ладонью лицо и ведет большим пальцем по скуле. Стирает слезы и одновременно успокаивает меня.

А я сейчас как молоко, кипящее на плите. Дуй — не дуй, а уже не остановить, пока не погасить огонь.

— Я не могу больше тут.

Закрываю ладошками лицо, как будто меня видно сейчас. Тело трясется в истерике. Мне жалко себя, что я такая беспомощная, мне жалко его, что приходится все это выслушивать и теперь уже ему никуда не деться.

— Миш, я не могу больше тут, — шепчу через боль в горле. — Сделай что-нибудь.

— Тшш, — убирает с лица мои ладошки, целуя кончики пальцев. — Не плачь, пожалуйста. Лера, что случилось? Что мне для тебя сделать?

— Я не знаю, что тебе сделать, но я не могу больше в этой палате находиться. Я не могу тут. Я задыхаюсь от этого. Мы с ними с разных планет. У них одна бытовуха, о которой они говорят постоянно. Никто даже книги не читает. Я устала от этого постоянного трепа. Я устала от чужих проблем. Я устала, что кто-то хочет выпрыгнуть из окна и мне надо еще и за них переживать. Я устала, что я не могу нормально помыться. Я устала от этой беспомощности. — Он молчит, не пытаясь меня заткнуть или утешить, просто гладит по грязной голове, на которую я тоже злюсь, потому что и помыться не могу нормально. — Сделай что-нибудь, я хочу одна побыть, в тишине и спокойствии, чтобы никто не хотел ничего с собой сделать и не ел постоянно бананы. А еще, я ничего не сделала из того, что ты просил, потому что я не могу тут ничего сделать.

Последние слова я произношу шепотом, потому что голос дрожит и связки болят. И я знаю, что я его подвела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Тшшш, — и снова его голос так близко, — это все пустяки. — Он вытирает большим пальцем щеку и убирает волосы за ухо. — Это не стоит твоих слез. Я же предлагал помощь. Надо было только попросить, а не доводить себя. — Ну как я могла попросить… Я же хотела быть самостоятельной… — Дай мне день, я найду место, где тебе будет хорошо. За работу не волнуйся, разберусь.

— У меня только нет денег…

— Да забудь ты уже про эти деньги, — перебивает меня. — Кто тебе вбил только, что они самое главное, ради них надо жить и ставить целью…

Между нами повисает тишина. В груди больно от его слов. Потому что я всю жизнь так жила. Деньги, действительно, главное и они определяют то, как ты живешь, что ешь, с кем общаешься. Но это все материальное. А то, что не поддается логике, то, что в душе, то, как внутри тебя развивается еще чья-то жизнь, — это ведь не из-за денег.

Миша так и сидит на полу с головой под одеялом и гладит меня по волосам. Может это и временно, но становится спокойно. Миша молчит, но я все равно слышу его теплое дыхание на своих губах. И я бы многое отдала, чтобы поцеловать его сейчас. Тем самым, нашим поцелуем.