Мы убиваем убийц

Глава вторая

Рим. Италия

Лия

Синие и красные огни полицейского эскорта разрезали тёмные улицы Рима, словно кавалерия, идущая в атаку. Мой лимузин был частью кортежа, перевозившего самых влиятельных политиков Европы. Все улицы были перекрыты, а бесчисленные прохожие поднимали телефоны, чтобы запечатлеть событие всей своей жизни. Потоки машин были перенаправлены, и мы пролетали на красный свет, как будто были самолётом в бескрайнем и свободном небе.

Я бросила взгляд на одного из итальянских снайперов на крыше высотного дома и задумалась, не лежит ли мой силуэт сейчас в прицеле его винтовки, пока мы с грохотом проезжаем мимо.

Наконец мы свернули за последний угол и прибыли к месту назначения — величественному Колизею.

Озарённый звёздным небом, он стоял как свидетель давно забытого величия древнего мира. В обычный день Колизей сам по себе вызывал восторг — он напоминал о былой славе. Но сегодня ему предстояло вписать своё имя в историю вновь — его превратили в концертную арену, полную энергии.

Когда кортеж подъехал, раздался оглушительный рёв толпы. Металлические ограждения сдерживали зрителей у главного входа. Нас жила встреча по красной дорожке, окружённой целым батальоном камер — вспышки сверкали, как молнии. Над ареной кружили новостные вертолёты, словно стервятники, выслеживающие добычу.

На мгновение я ощутила благоговейный трепет — итальянский премьер-министр и правда сумел это устроить. После смерти Эмануэля я без объяснений отменила весь свой европейский тур. Неожиданное прекращение моих единственных заграничных концертов на континенте, где к классической музыке относятся так же страстно, как американцы к Супербоулу, вызвало глубокое потрясение. Особенно в тот момент, когда сама Европа изо всех сил пыталась удержать свою мечту о единстве.

Премьер-министр Франции лично позвонил мне и предложил сыграть в Версале. За ним последовали греки с амфитеатром Эпидавра, Испания — с Саграда-Фамилия, а Великобритания, несмотря на протесты постбрекзитной Европы, — с Уэмбли.

Я отвергла все предложения и велела ассистентке передать премьер-министру Италии: возможно, я соглашусь сыграть в Колизее — не на фоне его фасада, как делают другие, а в самом его сердце, пробуждая его из могилы древнего величия.

Даже я не смогла скрыть удивления, когда на следующий день получила по электронной почте фотографию: армия инженеров обследовала Колизей. В теме письма значилось: Сделка заключена.

Это была задача титанического масштаба.

Но результат оказался шедевром: пятьдесят тысяч зрительских мест, центральная сцена, отзывавшаяся эхом сражений древних гладиаторов, и первые ряды, отданные элите Европы.

Смотря на это чудо времени перед собой, я поправила шёлковый шарф, небрежно наброшенный на обнажённое плечо. Моё платье, сшитое эксклюзивно для этого события, было выполнено из лучшего чёрного шифона. Его открытая спина подчёркивала хрупкость моей фигуры — без нижнего белья. По бокам шли высокие разрезы до самых бёдер, открывая изящную цепочку из золота и брилЛиянтов на бедре. Сзади — крупный бант с длинным шлейфом, придающий образу оттенок аристократизма. Этот наряд был на перекрёстке древнеримской эстетики и современной чувственности, созданный исключительно для этого вечера и обошедшийся мне в двести тысяч долларов — не считая украшений. Молчаливое правило было очевидным: сегодняшнее представление требовало поистине беспрецедентного великолепия. Колизей не принял бы меньшего. Европа — тоже.

— Вы не могли бы высадить меня у чёрного входа? — спросила я водителя на своём корявом итальянском.

Мужчина средних лет тревожно посмотрел в зеркало заднего вида, затем перевёл взгляд на процессию политиков в окне. В конце концов он принял правильное решение и свернул в сторону.

— Конечно… La Imperatrice.

Я стояла под огромной сценой, ощущая присутствие древних гладиаторов, которые когда-то готовились в этих подземельях встретить свою судьбу наверху. Гипогеум — сложный лабиринт туннелей и камер под Колизеем — в своё время укрывал и воинов, и диких зверей, ожидавших своего выхода на арену.

Сверху тонкие лучи света пробивались сквозь щели временной сцены, разрезая тьму и создавая вокруг меня призрачное сияние. Казалось, я шагнула в вечное царство мёртвых.

Оркестр только что закончил Девятую симфонию Бетховена, и аплодисменты гремели сквозь конструкцию, заставляя землю под моими ногами дрожать.

Я наклонилась, зачерпнула горсть земли и сжала её в ладони. На миг мне показалось, что я слышу далёкие крики душ, когда-то принесённых здесь в жертву.

— Вы превзошли саму себя, La Imperatrice, — раздался за спиной голос Луки Домицио. — То, что вы сотворили здесь... это чудо, которое навсегда войдёт в историю — его не забудут и не повторят.

Я обернулась и увидела его в безупречном белоснежном смокинге, сшитом на заказ. Его пальцы скользнули по холодным камням, где когда-то стояли гладиаторы и рабы. Он принадлежал к той редкой породе мужчин, чья сила лишь возрастала с годами, — харизма, которая молча предупреждала: с ним лучше не спорить. Его волосы, смешанные с серебром, были аккуратно зачёсаны назад, подчёркивая длинный нос и тонкие губы.

В его широко распахнутых глазах отражался восторг.

— Быть свидетелем этого… здесь… bravissimo, La Imperatrice. Поистине, bravissimo.

Я подняла взгляд. Сквозь зазоры сцены мельком увидела, как музыканты оркестра покидают площадку. Я всегда выступала соло — риск, что кто-то испортит выступление, был слишком велик.

— Мне не по душе этот титул, — сказала я ровным голосом.

— Вы возродили эпоху великих римских императоров, — ответил он с уважением. — Это их способ воздать вам честь. С времён Марии Каллас, Божественной, ни одна женщина не удостаивалась подобного. Звать вас Императрицей — достойная дань, учитывая, где мы находимся. Разве не так? (п/п Мари́я Ка́ллас — американская певица, одна из величайших оперных певиц XX века)

Размышляя об этом, я вдруг осознала: императоры зачастую были безжалостными убийцами.

— Возможно, — неуверенно признала я.

Он кивнул.

— У тебя оно есть? — спросила я, позволяя комку земли выскользнуть из ладони.

— Да. — Лука достал из кармана золотой медальон. Он выглядел неприлично роскошным, весь усыпанный брилЛиянтами и покрытый золотом — каждая деталь кричала о непомерной роскоши.

— Не стоило, — прошептала я, не отрывая взгляда от медальона, чьи камни сверкали в приглушённом свете, пробивавшемся со сцены над нами.

Я протянула руку, но замерла в нескольких сантиметрах. Как я могла осмелиться прикоснуться к нему снова — после того, как он погиб по моей вине?

И всё же я позволила пальцам скользнуть по золотой поверхности. Перед глазами на мгновение вспыхнула нежная улыбка Эмануэля.

Я отдёрнула руку и вручила Луке записку — с местом захоронения матери Эмануэля на кладбище за пределами Рима. Она была первой в семье, кто эмигрировал, но в последние недели жизни просила вернуть её в Италию, чтобы умереть среди четырёх сестёр. Эмануэль часто говорил мне, что однажды обязательно воссоединится с ней. Это было его искренним желанием.

Теперь — он сможет.

— Ты мог бы похоронить медальон на её могиле? — спросила я.

Держа в одной руке медальон, в другой — записку, Лука внимательно посмотрел на меня, с лёгким интересом в глазах. Но я не дала никаких объяснений, и он просто убрал оба предмета обратно в карман.

— Печальная история любви? Вот в чём тут дело? — сказал он, обведя руками величественный Колизей. — Не знал, что ты способна на романтику. — Он усмехнулся.

— Боюсь, мой ответ тебя разочарует, — ответила я.

Вина и сожаление о смерти Эмануэля не покидали меня. Вся цепочка событий, приведшая к этому, мои ошибки — всё это терзало меня ночами без сна. Каждый раз я снова и снова переживала всё заново, на грани безумия.

Но нет…

Смерть Эмануэля не превратила меня в стереотипную жертву, убитую горем. Я не обрела внезапной веры в загробную жизнь или Бога. Но Эмануэль — верил. И потому, исполнить его волю, похоронив его рядом с матерью, было хотя бы малейшим актом уважения. Кто я, в конце концов, чтобы настаивать, что только моя картина мира истинна?

— Мисс Нахтнебель, — окликнула меня молодая девушка из команды.

Я вошла в тёмный коридор тоннельной системы.

Она заметила меня сразу, за спиной у неё толпились техники и осветители.

— Пора. Мы готовы, как только вы будете.

Я кивнула ей и пошла вперёд, оставляя Луку позади.

Мы двигались по древним туннелям, как знаменитые гладиаторы, направляясь к массивному сценическому входу, устоявшему сквозь две тысячи лет. С каждым шагом из коридоров раздавались спонтанные аплодисменты зрителей, ждавших моего появления. Наша группа стремительно разрасталась, превращаясь в хвост огромной аплодирующей кометы.

— Тридцать секунд до выхода, — передала сотрудница сцены в наушники. В её голосе звучало напряжение.

Чем ближе мы подходили к выходу на сцену, тем больше становилась толпа вокруг. Гул голосов перешёл в маниакальный восторг, руки тянулись ко мне, стремясь прикоснуться, вырвать хоть мгновение близости.

— Брависсимо!

— Белла!

Пожилая итальянка, со слезами на глазах, успела на миг схватить меня за руку.

— La Imperatrice, — прошептала она сквозь рыдания, будто моё прикосновение могло благословить её, как прикосновение святой.

Телохранители мгновенно выстроились по бокам, формируя защитную стену от надвигающейся волны безумства.

— Двадцать секунд, — донеслось из наушников впереди, когда мы приблизились к последнему тоннелю. Его конец светился ослепительным светом, как врата в иной мир.

— Три, два, один...

Мы поднялись по последней лестнице к сцене — и всё замерло. Всё, кроме меня.

— Европа, ваша La Imperatrice прибыла! — в восторге возвестил диктор, и голос его прогремел сквозь стены великого Колизея.

В одно мгновение я вышла из полумрака подземелий на ярко освещённую сцену одного из семи чудес света. Арена взорвалась оглушительным гулом: десятки тысяч человек вскочили с мест, захлестнув меня волной восторга.

Голос диктора снова прорвался сквозь рев толпы:

— Колизей ожил!

Я замерла, позволив себе ощутить этот момент. На сцену посыпались цветы — тысячи цветов, ещё до того, как мои пальцы коснулись клавиш.

Под наблюдением своих лидеров Европа устроила из этого действа настоящий спектакль — и результат оказался ошеломляющим. В толпе были люди, наряженные в тоги и доспехи, кричащие, словно на финале чемпионата мира. Мне претила вся эта театральность — и всё же я исполняла свою роль.

С грацией и решимостью я направилась к аплодирующим европейским делегатам, размещённым слева от сцены, недалеко от моего рояля. Я узнавала их — кто-то по новостям, кто-то с концертов в Бостоне. Лидеры Франции, Германии, Италии, Испании, Португалии, Греции, Нидерландов, Норвегии, Бельгии, Австрии, Хорватии и Польши. Несколько королей и королев, Папа Римский — и вся остальная Европа. Они все собрались здесь ради этой классической версии американского Супербоула.

Уловив мимолётное отражение себя на гигантском экране, установленном высоко над временными сценами, я остановилась перед ним и плавно закружила подол платья. Затем склонила голову в их сторону — жест уважения, но лишённый покорности.

Повернувшись к восторженной толпе на все четыре стороны, я выразила благодарность четырьмя одинаковыми кивками.

Арена взорвалась хором:

— La Imperatrice! — будто я только что вышла победительницей из многомесячных гладиаторских игр на жизнь и смерть в Древнем Риме.

Я замерла на секунду с фальшивой улыбкой на губах, затем изящно подошла к роялю и села за него.

Это был мой первый и единственный концерт за границей. Европейская элита выложила неприличные суммы за редкие места у сцены. Но стоило мне бросить взгляд на политиков, как истинный посыл этого спектакля стал предельно ясен. Это было не только в мою честь. Это было заявление: после стольких лет потрясений Европа снова едина — и делает это с размахом, достойным своей истории.

И меня это устраивало. Ведь я тоже приехала сюда с тайным намерением.

Я приехала не славить свет Европы.

А её подземный мир. Взамен я получу нечто бесценное.

Лиам

Дождь хлестал в окно моей квартиры, словно пытаясь его пробить. Я сидел на диване, обняв Джози, которая, не отрываясь, смотрела на планшете смешные видео с котятами.

— Что за концерт! — с восторгом воскликнул комментатор.

На экране Лия стояла посреди великого Колизея. На сцену летели цветы, словно и там шёл дождь.

— Анджела, ты какое-то время молчишь, — заметил мужской голос.

— Да, Боб… Честно говоря, у меня просто нет слов, — ответила Анджела, комментаторша. — Это было, без сомнения, самое грандиозное событие, которое мне когда-либо доводилось видеть. Быть здесь сегодня и наблюдать, как Колизей оживает вот так... я сдерживаю слёзы.

— Думаю, это чувство разделяют многие. Говорят, билеты раскупили за секунду после начала продаж, — добавил Боб.

Я продолжал смотреть на экран, не отрывая глаз от Лии. В этом чёрном платье она выглядела потрясающе. Мы с Джози успели захватить только часть выступления, когда вернулись из торгового центра, но это было лучшее, что я когда-либо видел. Злодейка она или нет — эта женщина действительно одна на миллиард. Ларсен был козлом. Он получил по заслугам, но, чёрт возьми, в этом он оказался прав.

— Пап, — сказала Джози, отложив планшет. — А мы можем теперь фильм включить?

Я всё ещё был прикован к экрану, наблюдая, как Лия принимает розы из рук премьер-министра Италии под оглушительный рев толпы. Смогла бы Лия приехать на нашу встречу в эти выходные?

Я достал из кармана раскладушку.

— Алло, Земля вызывает папу! — сказала Джози.

— Что, милая?

— Ты обещал, что после концерта мы посмотрим то новое аниме. — Она кивнула на телевизор.

Я громко и нарочито вздохнул, быстро набрал Лие сообщение: MNY, и положил телефон на стол.

— Если ты думаешь, — начал я, поворачиваясь к Джози и поднимая руки, растопырив пальцы, изображая когти, — что я предпочту смотреть с дочерью каких-то большеглазых, невротичных мультяшек, а не один из самых важных классических концертов нашего времени...

Джози захихикала, как только я начал щекотать её в бок.

—...то ты совершенно права!

Мы оба расхохотались, пока Джози извивалась под моей атакой, как червяк на крючке.

Лия

Мои пальцы стремительно скользили по старым клавишам рояля, когда я исполняла «Grand Galop Chromatique» Листа — в версии Чиффры. Это произведение считалось одним из самых сложных, когда-либо написанных, если играть его в заданном темпе.

Звуки шедевра Листа разносились над головами политической элиты Европы и их пятидесяти тысяч гостей, пока я безупречно исполняла это безумное испытание для любого пианиста. Если сыграть каждую ноту точно — а из-за колоссальной технической сложности это удавалось менее чем в 0,01 % случаев, — пьеса становилась похожей на стремительный ритм грохочущих копыт.

На отметке две минуты сорок секунд я вошла в финал. Мои пальцы превратились в ураган — каждый из них неустанно летал по всей длине клавиатуры, проверяя пределы досягаемости и контроля, с точностью, которой не было ни у кого в мире. Предательски широкие интервалы в бешеном темпе требовали от меня всего. Я была известна тем, что являлась единственным пианистом в истории — наряду с самим Листом и Жоржем Чиффрой, — кто мог сыграть это произведение менее чем за три минуты и пять секунд.

Я сыграла его за две минуты и пятьдесят секунд.

Много лет назад студенты MIT разработали новое программное обеспечение, способное точно определять техническую точность исполнителей. Они проверили им самых известных музыкантов мира.

Никто не приблизился ко мне по скорости и точности.

Никто.

Это исследование моментально вознесло меня на вершину мира классической музыки. Родилась звезда. Машина в человеческом обличье.

Я обливалась потом, заканчивая это безумие. Я исполняла его редко — только в самом конце концертов. Мне всегда ненавистно было ощущение, как пот стекает со лба на клавиши, делая их скользкими и ставя под угрозу точность исполнения.

Последним ударом я завершила пьесу. Одна секунда тишины.

Ещё одна.

А затем арена на пятьдесят тысяч человек взорвалась. Воздух задрожал от криков и бурных аплодисментов. Их голоса слились в единый рёв, в хоре скандируя La Imperatrice, превознося меня как божественную императрицу.

И всё же…

Посреди этого безумия я стояла неподвижно, как остров среди бурного моря. Я слушала и наблюдала, ощущая всепоглощающее опустошение, глубокое одиночество, разительно контрастировавшее с окружающим хаосом. Несмотря на то, что я была в эпицентре одного из крупнейших событий в истории Европейского союза — я чувствовала себя абсолютно одинокой.

Лия

Колизей остался позади, его древние камни ещё хранили в себе отголоски аплодисментов и мелодий минувшего вечера. Тёплый римский воздух обволакивал меня, смешивая в себе запах городского движения и землистый аромат старого города.

Впереди, на фоне освещённых римских руин, резко выделялся сверкающий чёрный лимузин.

— Мисс Нахтнебель! — окликнула меня молодая ассистентка премьер-министра Италии, торопливо догоняя.

Я продолжала идти, но она успела меня настичь.

— Мисс Нахтнебель, — выдохнула женщина в строгом костюме, переводя дыхание.

Я остановилась и повернулась к ней.

— Премьер-министры и их гости направляются на ещё одно мероприятие. Прошу прощения за путаницу.

Я уже собиралась ей ответить, когда в кармане завибрировал телефон-раскладушка.

Сообщение от агента Рихтера: MYN?

Это имело смысл — я всё ещё была в Риме, а встреча на выходных в нашем обычном месте оставалась в силе. Вопрос Meet Yes/No? был вполне уместен. (п/п встретимся да/нет?)

Y, — быстро набрала я в ответ и убрала телефон в сумочку. Затем повернулась к ассистентке, лицо моё оставалось бесстрастным:

— Передайте, пожалуйста, премьер-министрам и их почётным гостям мои глубочайшие извинения, но у меня другие обязательства. Благодарю.

— Ч-что? — растерянно переспросила она, лицо её выражало полное непонимание и потрясение.

Ранее вечером я уже обедала с премьер-министрами и развлекала их гостей, среди которых были в основном крупнейшие промышленники Европы. После концерта прошёл приём с шампанским. Перспектива ещё одного мероприятия с напыщенными представителями высших слоёв казалась мне столь же утомительной, как и то, что предстояло дальше.

— Я сказала: отмените, — спокойно, но твёрдо произнесла я и продолжила путь.

Из лимузина вышел высокий мужчина в чёрном костюме и открыл передо мной дверь.

Внутри, на заднем сиденье, Лука Домицио скользнул взглядом по ошарашенной ассистентке. На его губах играла лёгкая усмешка.

— Поехали, — распорядилась я, садясь в машину.

Я не разделяла веселья Луки. Скандал такого масштаба мог вызвать глобальную реакцию — возможно, недостаточную, чтобы уничтожить меня, но вполне способную доставить серьёзные неприятности.

Лимузин ехал около тридцати минут, пока городской пейзаж Рима не сменился умиротворёнными ночными холмами итальянской провинции, силуэтами кипарисов и мягкой тишиной.

Мы поднялись по гравийной дороге к величественному итальянскому замку. Его фасад был залит тёплым золотистым светом. На улице нас ждал ужин в деревенском стиле: столы, увитые виноградной лозой, свечи и роскошные итальянские блюда. Воздух наполнялся звонким смехом — дети сновали между столами, изредка получая выговор от взрослых. В это время охрана в элегантных чёрных костюмах незаметно следила за происходящим.

Когда лимузин остановился, группа итальянцев — мужчины и женщины — замолчала и повернулась к нам. Мужчины, излучающие уважение и напряжённое ожидание, начали приближаться к машине, готовые поприветствовать нас.

Я бросила настороженный взгляд на концертный рояль, стоящий под оливковым деревом, и, что важнее, — на собравшуюся здесь верхушку мафии Европы. Их присутствие в наше время лишь подтверждало: коррупция, словно вирус, по-прежнему жила в самых глубинах глобальных политических систем.

— Что я здесь делаю, Лука? — раздражённо спросила я.

— Беллиссима, ты прекрасно знаешь, зачем ты здесь, — ответил он, и хитрая улыбка тронула его утончённые черты, в тот момент, когда охранник открыл перед нами дверь.

Мы не сдвинулись с места.

— Ты теперь у меня в долгу, — продолжил Лука, его улыбка стала шире. — Долг, куда больший, чем просто добыть тебе пальцы мёртвого наркомана для поддельных отпечатков или следить за агентами ФБР. Долг такой глубины, что отплатить за него смогу только я. И что бы это ни было, ты когда-нибудь потребуешь своё — через неделю или через годы. Или я ошибаюсь?

Прядь серебристых волос упала ему на лоб, подчёркивая пристальный, почти хищный взгляд. Я молчала, переводя внимание на приближающуюся группу мафиози.

Лука усмехнулся:

— О, моя La Imperatrice. — Он вышел из машины и протянул мне руку. — Да будут вечно благословенны боги, что создали тебя.

Я приняла его жест и вышла из лимузина.

— Или подземный мир, в котором они обитают, — парировала я.

Я изобразила улыбку, когда ко мне подошёл пожилой мафиози — кожа его была иссечена временем, но глаза оставались острыми и живыми. С почтительным кивком он взял мою руку и коснулся её губами — в этом жесте жила очаровательная старомодная галантность.

— Мне без разницы, — вмешался Лука, вставая рядом. — Я никогда не боялся темноты.