Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 13

На следующее утро меня аж трясло от волнения. Платье казалось неудобным, волосы никак не хотели укладываться в прическу, а руки предательски дрожали. Я то и дело посматривала на часы, хотя за окном едва разгорался рассвет…

Наконец, тяжелый экипаж Туршинского подкатил к крыльцу, и с видом деловой женщины я спустилась с крылечка сиротского приюта.

Граф сухо со мной поздоровался и… словно бы забыл о моем существовании, погрузившись в чтение каких-то документов. Я же уставилась в окно невидящим взглядом.

Внутри кареты пахло кожей, дорогим табаком и чем-то волнующим и мужским.

Наверняка это какая-нибудь французская одеколонная вода, смелый, но в то же время благородный аромат, идеально подходящий для такого светского льва как Туршинский.

Словно услышав мои мысли, граф поднял на меня взгляд.

— Вы сильно взволнованы, мадемуазель Вяземская, — заметил он, откладывая документы. — Я же вас не на каторгу везу.

— О, нет, ваше сиятельство! — я сглотнула, чувствуя, как горят щеки. — Я… я лишь опасаюсь, что моих сил окажется недостаточно для столь важного дела. Я об обустройстве сиротского лазарета.

— Вздор, — отрезал он, но без прежней сухости. — Вы девица практичного ума и крепких нервов, иначе бы я не доверил вам сирот. Главное — желание. А оно у вас, я вижу, есть.

Я лишь кивнула, боясь проронить лишнее.

Вскоре карета остановилась у аккуратного двухэтажного здания из красного кирпича с белыми наличниками.

Как я и предполагала, лазарет оказался образцовым. Чистые, светлые палаты с железными койками, застеленными грубым, но свежим бельем. Везде пахло карболкой и хозяйственным мылом. Но больше всего меня здесь поразило то, что у них была собственная операционная! Небольшая, но все же. Также имелась и аптека — в отдельной комнате стояли шкафы со склянками и банками, где опрятная сестра в белом чепце отвешивала на ручных весах порошки.

А граф тем временем вел меня по коридорам, поясняя:

— Вы полагаете, мадемуазель, будто я руководствуюсь исключительно человеколюбием? Ошибаетесь. Здоровый и сытый работник исполняет свои обязанности с удвоенным рвением. Болезнь же лишает меня не только его труда, но и вынуждает нести издержки на его замену и лечение…

Я кивала, стараясь вникнуть в каждое слово, но душа моя рвалась наружу, к тому гулу, что проникал сюда даже сквозь стены.

— Ваше сиятельство… а далеко ли отсюда цех шлифовки? — не удержалась я, и тут же мысленно отругала себя за длинный язык.

Граф остановился и пристально посмотрел на меня пронзительным, изучающим взглядом.

— Почему вы спрашиваете именно о шлифовке, мадемуазель? — спросил он тихо. — Вам знакомо это ремесло?

В его глазах читался живой, неподдельный интерес.

— Мой родитель прежде состоял резчиком у Мальцова, — тихо ответила я, потупив взгляд.

— Почему прежде? — мгновенно отозвался граф.

— Он скончался…

Вероятно, я выглядела настолько несчастной, что граф Туршинский сжалился надо мной. Он лично провел меня в специальную комнату при заводе, где хранились образцы всей выпускаемой продукции. И едва я переступила её порог, то замерла как вкопанная.

Посреди комнаты стояла ваза с таким прекрасным букетом, что сердце мое заныло от давней щемящей грусти. Хрустальные цветы!

Словно услышав мои мысли, солнечный луч заиграл в их гранях, рождая на их лепестках радужные зайчики.

Странно, но это очень напоминало работу из музея моего родного города, Разумея Васильева. Рука мастера чувствовалась в каждом изгибе, в каждой прожилочке на листьях. О других выставленных здесь, бесспорно, красивых изделиях я уже не могла думать...

— Вам приглянулся сей букет? — раздался рядом голос графа. Я вздрогнула, не в силах оторвать глаз от цветов, которые напоминали мне о моей прошлой жизни. — Это работа моего лучшего мастера, Любимова. Когда- то я переманил его у Мальцова за немалые деньги.

— Любимова? — прошептала я, наконец обернувшись к нему. — Но… позвольте, ваше сиятельство… разве это не работа Разумея Васильева?

Граф приподнял бровь, явно удивленный моей осведомленностью.

— Отец его, действительно, был Васильев — мастер необычайный. Но сын, после освобождения из крепостных, взял фамилию Любимов. — Он внимательно посмотрел на меня. — А вам, мадемуазель, откуда известно о Васильеве-старшем?

Я потупила взор.

— Родитель мой рассказывал о работах здешних мастеров, ваше сиятельство. Говорил, что Васильев имел редкостный дар… — солгала я, чувствуя, как горят щеки.

Граф медленно кивнул, но в его взгляде читалось недоверие, смешанное с любопытством.

— Удивительно… вы меня поразили, мадемуазель Вяземская, — протянул он, и тут же добавил: — К сожалению, отцовского гения в Любимове нет. Техника есть, но души… той самой, что была в работах его отца, недостает. Взять хотя бы его знаменитый букет в зеленой вазе.

Я снова взглянула на хрустальные цветы. Да, теперь, присмотревшись, я видела: работа была безупречной, но в ней не было той живой трепетности, что заставляла замирать сердце. Может, все дело в том, что тот букет создавал любящий отец для своей умирающей дочери?

Мне сразу же вспомнилась история создания того хрустального букета, которая напоминала больше красивую сказку. Но я-то знала, что все это было реальностью, просто отцовская любовь сотворила настоящее чудо…

Однажды зимой у крепостного мастера Гусевского завода Разумея Васильева заболела дочь. У неё было тяжелейшее воспаление легких, что в то время приводило к неминуемой смерти. От жара она бредила, вспоминая летний луг и цветы. А приходя в себя, она шептала: «Хочу лета… чтобы цвели цветы…».

Тогда её отец отправился на завод и за одну ночь создал для неё чудо: из раскаленного стекла он выдул и вытянул щипцами целый букет хрупких хрустальных цветов. То была гутная техника — сложная, требующая недюжинной силы и мастерства, ведь каждое движение нужно было успеть сделать, пока стекло еще не остыло.

И это действительно стало чудом, ведь увидев наутро сверкающий букет, девочка стала поправляться! А слух об её чудесном исцелении разнесся по поселку и дошел до заводчика.

К сожалению, в итоге он забрал хрустальный букет для своей образцовой комнаты, чтобы показывать его всему миру как диковинку. Так что этим цветам уже больше ста лет, и ими сейчас любуются люди двадцать первого века…

Мне вдруг страстно захотелось увидеть в глазах Туршинского тот самый живой интерес, что вспыхнул там минуту назад. И желание это было таким острым и внезапным, что слова сорвались с губ сами, прежде чем я успела их обдумать.

— Ваше сиятельство… а вам известна история того букета? — тихо спросила я.

— История? — он вопросительно поднял бровь. — Полагаю, мастер трудился по заказу. Как и над прочими вещами.

— О нет… — я покачала головой.

И, неожиданно для меня самой, вся история Разумея и его дочери выплеснулась из меня подобно расплавленному хрусталю.

Я говорила о болезни девочки, об её мечтах о лете, отчаянной ночи мастера у горна, о чудесном выздоровлении ребенка… Мой голос дрожал от волнения, и я боялась взглянуть на графа, ожидая насмешки.

А когда я замолчала, в комнате повисла тишина… Но я все же набралась храбрости и подняла на графа глаза.

Туршинский стоял, не сводя с меня задумчивого взгляда. Его лицо было серьезным, но в глубине темных глаз светилось что-то новое…

— Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская? — произнес он тихо, и в его голосе я не услышала ни насмешки, ни подозрения. Зато было восхищение, которое он тщетно пытался скрыть за маской холодности.