Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Визуал к главе 42

Тот самый письменный прибор, которым залюбовалась Настасья.

Её благородный спаситель Егор

Настасья в складском цехе.

Глава 43

На следующее утро я в полной мере ощутила всю тяжесть того злополучного наезда. Видно, вчерашнее волнение и суета заглушили боль, а за ночь все ушибы и растяжения заныли с такой силой, что, проснувшись, я едва смогла поднять руку.

Каждый мускул отзывался ноющей болью, а синяки за это время расцвели сине-багровыми пятнами. Но отлёживаться было некогда — меня ждала работа. Так что, сжав зубы, я кое-как умылась, оделась и, превозмогая боль, поплелась на завод.

Как ни странно, едва я переступила порог мастерской и погрузилась в привычную суету, боль притупилась, уступив место совсем другим чувствам. Я сразу ушла с головой в работу, отдалась всей душой царящей здесь красоте. И как только я взяла в руки карандаш, у меня сами собой стали рождаться новые узоры для парадного сервиза «Царьграда».

Тонкие извилистые линии словно бы сами складывались в прихотливый орнамент. Вплетаясь в него, появлялись невиданные птицы с расписными хвостами и диковинные цветы, напоминающие то ли восточные лотосы, то ли северные колокольчики. Мысль о том, что эта красота скоро воплотится в фарфоре, заставляла забыть и о ноющей спине, и о тревогах.

Через пару дней, когда скованность в теле поутихла, я решила навестить тётю Машу. Письма письмами, а увидеть родного человека — это совсем другое дело.

Рано утром, чтобы застать её дома, надев свое лучшее платье и пальто, я отправилась в знакомый мне околоток.

— …А я тут проездом, тёть Маш. Решила вот заглянуть, проведать, — сказала я, переступая порог её уютного дома.

Тетка, ясное дело, обрадовалась и засуетилась. После чего она усадила меня за стол, и принялась расспрашивать о здоровье. А я, проклиная Туршинского и свою судьбу, начала ей самозабвенно врать. А что мне еще оставалось делать?!

Но главное испытание меня ждало еще впереди…

— Настенька, родная! Да как ты? Отошла от того случая-то? И с мужем-графом помирилась, поди? А ведь он, оказывается, какой хороший человек! Совсем не распутник, как молва-то про него болтала. Это всё напраслину на него возвели — приняли его кузину за полюбовницу! Вот народ и судачил, а девица та вовсе никакая не блудница была, а родственница его! Может, ты её даже знаешь…

— Да, видались как-то… — пробормотала я, краснея.

— А он, между прочим, сюда, в наш приют приходил, ребятишкам подарки раздавал… — тётя Маша говорила с жаром, и в её глазах светилась неподдельная гордость.

Я же сидела, опустив взгляд, и мысленно благодарила Бога за то, что свет от лампы не падал мне в лицо. Иначе тётка сразу бы прочла на нем всё мое смятение. И все потому, что несмотря на ту боль, которую причинил мне Арсений Туршинский, я чувствовала сейчас странное облегчение.

Выходит, та девушка всего лишь его кузина. Наверное, это о ней он как-то рассказывал, отзываясь о своей кузине как о милом друге… Тетка права, Арсений никогда не был законченным негодяем. Просто судьба распорядилась иначе — встретились мы с ним не в то время и не в том месте, и всё у нас пошло наперекосяк с самого начала.

— Да, граф и ко мне подошёл, при всех, — продолжала тётя, наливая чай, — и говорит: «Не извольте беспокоиться о вашей племяннице, она уже на поправку идет». Вот так-то! Не постеснялся, не побрезговал нашим простым родством.

Я невольно улыбнулась. Значит, он всё же не вычеркнул меня из своей жизни.

От этой мысли на душе стало немного светлее и спокойнее… Попрощавшись с тёткой, я вышла на улицу.

Воздух показался невыносимо холодным, но я была ему рада после духоты теткиного дома.

Улицы всё ещё тонули в предрассветной тьме, но уже были полны жизни — мимо спешили рабочие, торговки с корзинами, извозчики, покрикивающие на лошадей. И этот людской поток казался мне надёжным укрытием.

Я закуталась в пальто и зашагала в сторону завода, задумавшись о Васеньке Богославском и его отце. Поэтому я даже не обратила внимания на промчавшуюся мимо меня карету, запряженную парой резвых лошадей. Я просто не придала этому значения, пока экипаж неожиданно не остановился...

Нет, нет, это кто угодно, но только не он. Что делать Туршинскому в столь ранее время и в этом бедном околотке? Сейчас он наверняка еще пьет свой утренний кофе, вольготно устроившись в кресле…

Эта мысль ненадолго отвлекла меня от невеселых раздумий, но уже в следующую секунду я забыла об этой карете. Но когда её дверца неожиданно распахнулась, и около кареты появился высокий мужской силуэт, у меня зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Настасья?! — прорезал вдруг тишину улицы такой знакомый мне голос…

Лёд ужаса в тот же миг сковал мою кровь. И я, не думая, не разбирая дороги, метнулась в ближайший переулок. Боль от незаживших травм пронзила всё мое тело, но страх гнал меня вперед. Мне даже почудилась, что я слышу за собой быстрые шаги.

Неймётся же ему, и как он только умудрился разглядеть меня в такой темноте?! Здесь и фонарей-то почти нет! Вот ведь глазастый какой!

К счастью, я знала эти кривые улочки и грязные проходные дворы лучше его. Нырнув за старый дом, я помчалась через чей-то засыпанный золой двор и свернула в узкий проход между двумя домами.

Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались. Но я уже почти не паниковала, рассуждая трезво: если бы Арсений и на самом деле за мной погнался, то он давно бы уже меня поймал. Несмотря ни на что.

Я прижалась спиной к холодной стене. Закрыла глаза и полной грудью вдохнула обжигающий морозный воздух…

Когда я, наконец, выбралась на знакомую дорогу к заводу, уже рассвело.

Страх понемногу отступал — здесь, среди дымящих труб и рабочих бараков, он меня точно не стал бы искать. Но я так и не могла избавиться от гнетущего ощущения. Мне все еще казалось, что из-за каждого угла на меня смотрели его темные, полные гнева глаза.

А когда я наконец очутилась в чертежной, едва переведя дух и пытаясь привести в порядок растрепанные мысли, ко мне подошел Свиягин. Его лицо было серьезным, а в глазах читалось заметное беспокойство.

— Настасья Павловна, — начал он, понизив голос, — только что от управляющего получил распоряжение. Его сиятельство вызывает меня к себе. И речь идет… — он сделал небольшую паузу, — в том числе и о вашей работе для «Царьграда».

Сердце мое снова дрогнуло. Но я промолчала, следя за его движениями.

Свиягин тем временем с необычной тщательностью собрал на столе аккуратную стопку моих эскизов — те самые, над которыми я трудилась в последние дни, и бережно положил их поверх других бумаг, связанных с заказом. Мне же показалось, что он положил туда частичку моей души.

— Понесу ему на утверждение, — тихо сказал он, больше самому себе. И, кивнув мне, направился к выходу, держа в руках эскизы, которые вот-вот должны были предстать перед суровыми глазами моего мужа…