Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 54

Я едва успела выскользнуть в коридор, когда Арсений, не сказав ни слова, шагнул мимо меня в гостиную.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Идти за ним? Нет, тысячу раз нет. Этот разговор не для моих ушей, это его кровь, его род. Мне там не место.

Но ноги будто вросли в паркет. Жгучее любопытство, смешанное с надеждой, приковало меня к полу. Я отступила в тень высокого шкафа, прислонилась к прохладному дереву и замерла.

И тут из гостиной донёсся его голос. Негромкий, но такой презрительно холодный, что у меня мурашки побежали по спине.

— Я полагал, что в ваши годы и при вашем положении вы усвоили хотя бы азы приличий. Видимо, я ошибался…

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Потом раздался невнятный, обиженный голос дяди. Но я разобрала лишь обрывки:

— …Ты позабыл о долге перед семьей… она с рабочих окраин и…

После чего снова послышался голос Арсения, уже набирающий силу:

— Её имя — графиня Настасья Туршинская, и она хозяйка этого дома. И тот, кто не уважает её под моей крышей, оскорбляет меня лично и плюёт на все мои понятия о чести!

У меня перехватило дыхание.

Он прямо так и сказал, графиня Настасья Туршинская! Значит, он считает меня полноправной хозяйкой в своем доме. То есть в нашем доме…

— Вы позволили себе оскорбить хозяйку этого дома, — продолжил Арсений, и в его тоне уже звенела сталь. — А потому ваше дальнейшее пребывание здесь я считаю невозможным. Карету вам подадут сию минуту.

Что поразительно, больше я не услышала возражений, лишь сдавленное бормотание и шуршание дорогих тканей. Поэтому я оттолкнулась от шкафа и почти побежала по коридору в сторону детской.

Мне нужно было уйти, исчезнуть, дать им уехать с тем ничтожным достоинством, которое у них еще осталось…

Едва я закрыла за собой дверь в комнату Васеньки, который мирно спал, как со двора до меня донёсся стук копыт, бренчание упряжи и тяжелый грохот колёс по мостовой. После чего всё стихло так же внезапно, как и началось.

Я стояла, прислушиваясь к тишине, когда дверь тихо открылась. Вошёл Арсений.

Вид у него был усталый, но глаза горели холодным, ещё не остывшим огнем.

Он медленно подошёл ко мне.

— Настасья… — начал он, и его голос, ещё недавно громыхающий на всю гостиную, теперь был тихим. — Прости меня. Прости за них. Ты не должна была слышать ничего подобного. Никогда.

Он взял мою руку. Просто взял, нежно, обхватив своими большими, теплыми ладонями. И этот простой жест, не церемонное пожатие, а именно так, как берут что-то хрупкое и драгоценное, вдруг обжог меня до слёз.

И только сейчас, в этой тишине детской, под его извиняющимся взглядом я с ошеломляющей ясностью поняла, как всё изменилось между нами.

В последнее время он только и делал, что искал повод ко мне прикоснуться. Он мог передать мне книгу, поправить съехавший с моего плеча платок, указать на что-то в окне и при этом дотронуться до моей руки…

Похоже, его тянуло ко мне с непреодолимой силой. Меня к нему тоже, да так, что по ночам у меня сердце ныло от этого невысказанного томления… Но мы оба ждали. Мы будто стояли, замерев у последней черты, и никто не решался сделать первый шаг… Словно опасались разрушить эту хрупкую связь, возникшую между нами.

— Не тебе передо мной извиняться, — выдохнула я наконец, не отнимая руки. — Спасибо, что… заступился.

— А разве могло быть иначе?!

Арсений лишь крепче сжал мои пальцы, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — облегчение? Благодарность?

Он кивнул и тут же вышел, оставив меня наедине с бьющимся сердцем и сладким смятением…

Как ни странно, но после неудачного визита родственников графиня-мать стала относиться ко мне ещё мягче. В то время как я ждала от неё упреков, холодного молчания или хотя бы намёков на то, что Арсений, защищая меня, нанёс урон фамильным связям.

Но ничего подобного не случилось. Графиня не встала на мою защиту открыто… это было бы чудом, но она хотя бы промолчала. А в наших с ней новых отношениях её молчание значило очень много.

Я думаю, графиня и раньше недолюбливала своего деверя и его надменную супругу. Их высокомерие, даже по отношению к ней, должно быть задевало её гордость. И поступок сына, выгнавшего их, нашел в её душе отклик…

Через день после случившегося мой мир снова закрутился вокруг стекольного завода мужа и фарфорового цеха. Особенно, когда по заводу разнеслась потрясающая новость: в Петербург приезжает знаменитый мастер, Карл Мортенсен, чтобы учить русских художников тонкой подглазурной росписи.

Меня охватил такой жгучий восторг, такая жажда попасть в его ученицы, что сердце заколотилось. Но тут же нахлынула и трезвость. Да кто я такая? Простая провинциальная художница, о которой никто и не слышал. И как я покину Васеньку? А главное — Арсений никогда меня не отпустит. Он хоть и понимал меня лучше всех, но почему-то ревновал меня к моим коллегам, хоть и старался не показывать виду. Достаточно вспомнить, как он отослал за границу Егора, с которым у меня сложились теплые, дружеские отношения. Так что мысль о Петербурге была моей несбыточной мечтой…

Тем временем на заводе царило ликование. Наша партия фарфора, отправленная в столицу на смотр, удостоилась высочайшей похвалы. Говорили, что сам государь отметил изящество форм и яркость росписи Туршинского фарфора.

Сегодня я пришла на завод как обычно. И едва зашла в чертёжную, как там вмиг наступила неестественная тишина.

Все как один подняли головы от столов и уставились на меня. Но не с осуждением, а с каким-то смущённым любопытством.

Хм, что происходит?

Я невольно поправила складки юбки, проверяя, не запачкала ли я по дороге платье.

Первым пришёл в себя Свиягин, мой строгий, но всегда справедливый начальник. Он подошёл ко мне, и на его обычно спокойном лице застыло едва скрываемое потрясение…

— Настасья Павловна, — начал он необычно торжественно, — если вам сегодня потребуется, то вы можете покинуть завод в любое время. Без вопросов.

Я оторопела ещё больше.

— Павел Дмитриевич, что вы такое говорите? Я только вошла, только к работе приступить собралась. За что вдруг такие милости?

Он вздохнул.

— Настасья Павловна, мне-то вы могли бы и довериться… — в его голосе послышалась откровенная обида.

Я совсем перестала что-либо понимать.

— Довериться? В чём? Объясните, ради Бога, что случилось?

— Из Петербурга вернулись наши работы. Те самые, что хвалили. Их уже разместили в образцовой комнате. Всё на своих местах. Пойдите, взгляните…

Он больше ничего не добавил, только кивнул в сторону выхода.

Во мне всё затрепетало от странного, щемящего предчувствия. И я, не помня себя от волнения, почти выбежала из чертёжной и быстрым шагом направилась через двор к небольшому зданию у самых ворот.

Именно там находилась образцовая комната, хранилище лучших изделий завода. Его история и гордость.

Войдя внутрь, я замерла.

В самом центре, на отдельном столике с бархатным покрывалом, стояли они. Мои статуэтки, в которые я вкладывала всю душу. И которые официально считались работами главного художника завода Свиягина.

Но я сама его об этом настоятельно просила, поэтому ни о какой досаде и зависти к нему не могло быть и речи.

Сейчас фарфор выглядел ещё прекраснее, будто столичный воздух добавил ему лоска.

От радости у меня перехватило дыхание, и я медленно, будто боясь спугнуть это видение, подошла ближе к столу. Непроизвольно опустила взгляд на небольшую латунную табличку у основания одной из моей композиции.

Там было выгравировано название серии, а ниже фамилия автора — Н.П. Туршинская!!

Я не поверила своим глазам…