Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 58

Не знаю, как я добралась до дома. Помню только бледное, испуганное лицо Карпова, который, кажется, уже всё знал.

Он молча выслушал мою бессвязную, отчаянную речь:

— Это какая-то ошибка! Он жив, я сердцем чую, что жив! Мне нужно на станцию!..

Карпов пытался возражать, уговаривал меня, пугал хаосом, который царил сейчас на той станции. Но я была непреклонна.

В конце концов, стиснув зубы, он кивнул:

— Ладно. Но я не отпущу вас туда одну…

Дорога до Голицыно была для меня кошмаром. Колеса экипажа отбивали один и тот же ритм: «жив-жив-жив». Я впивалась пальцами в кожаную обивку коляски, глядя, как за окном мелькают версты.

Карпов сидел напротив, мрачный и неподвижный, как изваяние.

Станция предстала перед нами разверзнувшимся адом. В воздухе витали запахи гари, железа и чего-то сладковато-тяжелого. Повсюду сновали рабочие, которые разбирали горы искореженного дерева и металла. На перроне, на носилках, всё еще лежали тела, прикрытые брезентом.

Сердце упало в пятки, но ноги сами понесли меня вперед, к лазарету, устроенному в зале вокзала.

Карпов шел рядом, на полшага впереди меня, готовый в любую минуту броситься мне наперерез. Он всё еще был уверен в том, что способен меня остановить…

Он что-то говорил на ходу начальнику станции, но я их почти не слышала.

Неожиданно Карпов обернулся ко мне, и в его глазах я прочла приговор прежде, чем он открыл рот.

— Графиня, кажется… его нашли. Но вам не нужно этого видеть. — Карпов преградил мне дорогу с решительным видом. — Говорят, его лицо… он неузнаваем. Его сиятельство опознали только по личным вещам в кармане пиджака…

— Отойди, — выдохнула я со злостью, и мой собственный голос показался мне каким-то чужим. — Я должна его видеть.

Но Карпов даже не сдвинулся с места.

— Настасья Павловна, умоляю вас! Запомните его живым. То, что там… это уже не он.

Его жалостливый тон лишь разжег во мне дикое, безумное сопротивление. А еще надежду. Ведь если от меня что-то скрывали — значит, им есть что скрывать! Стало быть, еще не все потеряно!

Я со всей силы оттолкнула его и ринулась в специальное помещение при багажном отделении. Именно там положили тела несчастных, чьим родным предстояло самое страшное.

Там, на столе, лежало мужское тело, накрытое с головой пиджаком… из такого же темно-серого дорого сукна, как и у Арсения…

Всё перед глазами у меня поплыло, и я непроизвольно схватилась за косяк.

Карпов осторожно взял меня за локоть.

— Вот видите… Пиджак его сиятельства… Давайте, уйдем, Настасья Павловна!

Но не успел Карпов до меня дотронуться, как мой взгляд выхватил мужские пальцы, едва выглядывающие из-под полы пиджака. Крупные, волосатые, совсем не похожие на пальцы моего мужа…

С выпрыгивающим от волнения сердцем я сделала шаг и резким движением отбросила темно-серое сукно с лица мертвого человека.

То, что я увидела, вырвало из меня стон. Ведь то было даже не лицо, а какая-то кровавая маска! Черты несчастного оказались будто стертыми. Точнее, изуродованы страшным ударом. А цвет волос… он был намного светлее, чем у моего мужа!

Я отпрянула, захлебываясь от смешанных чувств.

Но одно я уже знала точно — это не он, не мой Арсений. И сердце мне подсказывало, что его не было и среди других мертвых тел, лежащих неподалеку. Я верила в это, цеплялась за эту надежду как утопающий за соломинку.

Я посмотрела на Карпова с торжествующим видом.

В этот миг дверь резко распахнулась и в комнату вбежал с черным от сажи лицом мужчина.

— Ваше Благородие! Там, у пассажирского вагона… один из выживших. Его только что вытащили из-под балки… он бредит, зовет какую-то Настасью… Говорит, что он граф… вы же тоже справлялись о каком-то графе…

Я бросилась к двери, сметая всё на своем пути. Ноги сами понесли меня в нужном направлении.

Его я увидела еще издали. Арсений лежал на носилках у развороченного вагона, около которого сновали люди.

Его лицо было бледным, в кровавых царапинах и саже. Но его глаза смотрели в небо с каким-то странным отсутствующим выражением.

— Арсений! — Я упала перед ним на колени.

Он медленно перевел на меня взгляд, и в его глазах вспыхнуло слабое, усталое узнавание. Губы Арсения дрогнули в подобии улыбки.

— Настенька… — его голос был хриплым, едва слышным. — Прости… поездка… омрачилась.

Я схватила его холодную руку, прижала к щеке, рыдая от счастья и ужаса.

— Ничего, милый. Ты жив. Это главное.

Он кивнул, и снова его взгляд стал отсутствующим.

— Странно… — произнес он задумчиво. — Я не чувствую ног, Настасья… Совсем не чувствую…

Пока мы ждали врача, который должен был осмотреть Арсения перед отправкой, ко мне подошел пожилой мужчина в разорванном сюртуке. Лицо его было иссечено мелкими порезами, но взгляд оставался ясным и твердым.

— Сударыня… — тихо начал он, кивнув в сторону носилок, где лежал, не сводя глаз с неба, Арсений.

Он-то мне и рассказал, как после того страшного гула и треска ломающихся вагонов, Арсений выводил под руки перепуганных женщин, вытаскивал за шиворот плачущего мальчишку, зацепившегося за обломок сиденья.

— Он и того господина нашел, — голос рассказчика дрогнул. — Того, что в первом классе ехал… Не понятно, в чём душа еще держалась… но он в сознании еще тогда был. А ваш муж выволок его на чистое место, на насыпь, пытался перевязать чем-то. А тот схватил его за рукав, что-то прошептал и… отдал Богу душу. Отошел. Ваш тогда снял свой пиджак и аккуратно, с почтением, накрыл ему лицо. А потом он снова бросился туда, в самую гущу, там-то балка на него и сорвалась…

Вскоре поезд уже мчал нас в Петербург. Арсений дремал, сдерживая в себе невыносимую боль. И каждый стук колес отдавался в моем сердце одним словом: Склифосовский. Только он в силах нам помочь. Он спас Феденьку, когда другие врачи лишь разводили руками.

А сейчас мальчуган прилежно учился и на здоровье даже не жаловался, ведь я постоянно справлялась о мальчике у Дарьи. И всё благодаря Николаю Васильевичу…

Петербург встретил нас хмурым небом. Профессор, узнав о случившемся, принял нас немедля.

— Как поживает тот сорванец? — Склифосовский бросил на меня внимательный, испытующий взгляд,

— Жив-здоров, Николай Васильевич, благодаря вам.

Он согласно кивнул и склонился над Арсением…

Увы, но чуда, которого я так ждала, не произошло. Лицо профессора, когда он вышел ко мне после операции, было непроницаемым и усталым.

— Поврежден позвоночник. Давление костных отломков мы устранили, но… восстановление маловероятно, — сухо обронил Склифосовский. — Повторное вмешательство возможно лишь через год, когда организм окрепнет, но… я ничего не обещаю, Настасья Павловна…

Конечно, я не рассказала об этом Арсению. Но он всё понял и без слов. Отчего надежда, что теплилась в его глазах в первые дни, когда он пристально следил за пальцами на своих неподвижных ногах, угасла. Её сменила тихое отчаяние.

Он замкнулся в себе, отвечал на вопросы односложно, часами глядя в окно на уплывающие вдаль облака. И все мои попытки расшевелить его разбивались о ледяную стену отчуждения…

Так прошло полгода. Полгода молчаливой агонии в роскошных покоях нашего петербургского дома, ставших для него золотой клеткой.

И вот однажды вечером он позвал меня к себе.

Голос Арсения был спокойным, без привычной уже хрипоты, но от этого мне становилось лишь страшнее.

— Настасья, подойди… садись. — Я послушно села у его кресла, охваченная нехорошим предчувствием. — Я тебе отпускаю, — сказал он просто, будто речь шла о чем-то обыденном. — Я всё обдумал. Прикажу оформить все бумаги так, что после нашего расставания на тебя никто даже косо не взглянет. Репутация твоя останется безупречной… Ты должна жить счастливо. Стало быть, без меня. Не стоит молодой, красивой женщине привязывать себя к немощному калеке. Это противно и природе, и здравому смыслу.

Его слова ударили меня в самое сердце. Возмущение и жгучая, пожирающая меня боль поднялись в душе с такой силой, что я аж вскочила.

— Как ты смеешь?! — голос мой сорвался на крик, в котором звучали и слезы, и ярость. — Я никогда тебя не брошу! Ни тебя, ни детей!

Арсений посмотрел на меня тем самым отсутствующим, ледяным взглядом, который появился у него после катастрофы.

— Катя останется со мной. Она ко мне очень привязана… А Василий… он еще мал. Через неделю он обо мне и не вспомнит. Не хочу, чтобы он видел своего отца в таком… беспомощном состоянии. Не нужен ему такой отец. — Он сделал паузу, и в его глазах промелькнула бездонная мука. — Ты тоже меня забудь. Уезжай и начни всё заново…