Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 55

Я не поверила своим глазам. Замерла, словно вкопанная, уставившись на сияющие латунные буквы. Туршинская. Мне пришлось крепко сжать веки и взглянуть снова.

Нет, это не мираж. Буквы написаны ясно и чётко, они навеки вечные впечатаны в металл!

Сердце застучало так бешено, что в ушах зазвенело. Весь мир сузился до этой латунной таблички. Туршинская… Это могло означать лишь одно — то была воля Арсения, это он приказал. Он открыл тайну, которую я так тщательно хранила всё это время.

Выходит, он более не желал, чтобы его жена оставалась в тени, скрываясь под именем простой заводской художницы Настасьи Вяземской.

Отчего меня охватил оглушительный восторг — он признал меня! Он вывел меня из тени, поставив моё имя рядом с творением моих рук! Но от этого осознания неописуемая радость тотчас смешалась с леденящим ужасом…

Разве это не означало, что моя тихая, привычная жизнь, полная уединенного труда и простого человеческого общения, кончилась? Теперь я для всех — графиня Туршинская, хозяйка, которая из-за своих господских причуд снизошла до работы на собственном заводе. На меня уже обрушились любопытные взгляды, шёпоты и отчуждение. А совсем скоро последует спесь одних и подхалимство других… И для меня всё в корне переменится!

Не помня себя, я выпорхнула из образцовой комнаты и почти побежала через двор к главному дому. Ноги сами понесли меня туда.

Я влетела в кабинет мужа, забыв о светских условностях и стуке в дверь.

Арсений стоял у окна, спиной ко мне, но по едва заметному напряжению в его плечах я поняла — он меня ждал.

— Арсений! — вырвалось у меня. — Ты велел? Ту табличку повесить?! — задыхаясь, вымолвила я такой глупый вопрос, ответ на который и так был очевиден. Ведь эту тайну знали только двое — я и он. Для других я так и оставалась женой его помощника, господина Карпова, от которого я якобы скрывалась.

Арсений медленно обернулся.

Лицо его было спокойно, но в глазах горел тот самый решительный огонь, который я так хорошо знала и всё еще боялась.

— Да, Настасья, — голос его звучал ровно, без тени сомнения. — Я велел. Более того, я уже отправил официальные письма в Академию художеств и в редакции главных газет. Твоё авторство будет признано публично.

— Но зачем? — воскликнула я, подступая ближе. — Мы же условились! Ты обещал, что пока работа над кружевным фарфором не закончится… а это всего лишь первые успехи! Ты мне говорил…

— Я многое говорил, — перебил он меня мягко, но властно. — И долго терпел. Я едва выносил, когда главный художник принимал похвалы за твои эскизы. Когда Свиягин втихомолку присваивал лавры, которые по праву принадлежат тебе. Но мириться с этим далее я не намерен. Это недостойно. Недостойно ни тебя, ни меня.

— Но, Арсений… — Я схватилась за спинку кресла, чтобы устоять на ногах. — Да теперь же вся губерния, весь Питер узнает! Графиня-то, выходит, в цеху полы мела! А потом служила обычной рисовальщицей! Тебя осудят… сочтут, что ты допустил унижение своего звания, своего рода. Тебя презирать будут!

Я выпалила всё разом, ожидая увидеть в его глазах сомнение, тревогу. Но ничего подобного не произошло.

Вместо этого Арсений сделал несколько шагов, взял мои дрожащие руки в свои теплые, твердые ладони и пристально посмотрел на меня.

— Пусть судят, — прозвучало тихо, но с такой незыблемой силой, что во мне всё стихло. — Пусть перешёптываются в гостиных те, чьи жёны умеют лишь ходить по салонам, да сплетничать. Я никогда не стеснялся тебя, Настасья. Ни твоего происхождения, ни твоего труда. Ты думала, всё это время я прятал тебя от стыда? Нет. Я оберегал твой покой, твою свободу творить. Но сейчас… я более не могу и не хочу этого делать. Ибо я горжусь своей женой.

Я смотрела на благородное лицо своего мужа, и жгучее смущение подступало к самому горлу. Щёки пылали, я чувствовала, как по ним разливается предательский румянец, но оторвать взгляд не могла. В его глазах не было снисхождения или жалости, я видела там непоколебимую уверенность и… признание. Подлинное, как чеканный металл той таблички.

Он гордится. Мной. Настасьей, с её вечно замазанными графитом руками и красными от бессонных ночей у чертёжной доски глазами…

Когда он поцеловал мои пальцы, во мне всё дрогнуло. От смущения, от переполнявшей до краёв нежности, от осознания, что я больше не обязана притворяться. Художница и графиня — отныне это было одно целое.

Его взгляд, нежный и в то же время тяжёлый, скользнул с моих глаз на губы, будто прочёл мое сокровенное желание... Воздух в кабинете вдруг стал густым, а время замедлило свой бег.

Он не сказал больше ни слова. Только рука, державшая мою, чуть усилила хватку, а другая мягко коснулась моего подбородка, приподнимая его. Я замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Веки сами собой опустились, и в следующее мгновение его губы коснулись моих.

Это был не лёгкий, светский поцелуй… Обжигающая волна разлилась по всему телу, растворив остатки страха в сладкой истоме. И я ответила ему, слегка приоткрыв губы, в забытьи подняв руку и коснувшись пальцами его щеки.

Мой мир сузился до этого прикосновения, до его дыхания, смешавшегося с моим, до тихого звука, похожего на стон, который, кажется, вырвался из моей собственной груди…

— Надеюсь, ты в скором времени не зазнаешься окончательно. Иначе я буду ощущать себя рядом с тобой полной бездарностью… — прошептал Арсений мне на ухо, заставляя меня вернуться с небес на землю.

— Ну, уж полноте, — вырвалось у меня с улыбкой, пока я ещё не отошла от его поцелуя. — Какая уж там бездарность…

Арсений отступил на шаг, но не отпустил моей руки. В его глазах играли знакомые искорки.

— Свет полон невежд в кружевах, а истинный талант часто рождается в самой что ни на есть простой, даже бедной среде. Хочешь, расскажу о таком человеке, Якове Чернове? Крестьянин… — начал Арсений, и в его голосе зазвучали нотки неподдельного уважения. — Хромой от рождения, поэтому к хлебопашеству непригодный. Но ум он имел пытливый, а руки — золотые. Как-то в своей саратовской глуши увидел он у землемера заморскую диковинку — графитный карандаш. И запала ему в душу мысль: а нельзя ли сделать такое же самому?

Арсений был таким интересным рассказчиком, что я тут же потеряла счет времени… Он рассказал мне, как тот крестьянин, не имея ни учителей, ни средств, выпросил в аптеке графит, достал учебник химии и занялся делом. Он годами бился, растирая графит в порошок и пытаясь смешать его с чем попало. Пока не додумался, что графит в огне не горит, а значит, и связующее должно быть таким же. И он его нашёл — обычную фарфоровую глину.

— Представь себе, — говорил Арсений, и его глаза горели, — через два года упорнейшего труда этот самоучка не просто сделал карандаш. Он наладил у себя в деревне настоящий карандашный промысел. Свой, русский. Без всяких заграничных патентов. Вот что значит светлая голова и воля! А сейчас графитные карандаши из Саратовской губернии продают по всему Отечеству...

— Так ты… действительно не раскаиваешься? Не боишься пересудов? — прошептала я.

Он посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня всё внутри перевернулось.

— Я горд тем, что у меня такая жена. А что касается твоего происхождения… графинь в России много, а таких гениальных художников как ты — единицы. Какой стыд? Какое унижение?! Нет, сударыня моя. Это честь для моего рода. А тем, кто этого не понимает, места за нашим столом не будет.