Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Визуал к гл. 26

Подопечная графа Туршинского — Катенька

Экономка, Агриппина Карповна собственной персоной

Глава 27

На следующее утро я снова вышла в сад.

Мысли о вчерашней встрече с Катенькой не давали мне покоя, а слова графа, переданные устами ребенка, жгли душу. Я бродила по аллеям сада, не замечая ни прохлады утра, ни пения птиц.

Вдруг до меня донесся испуганный писк и сдержанный мужской возглас. Отчего я тут же свернула за угол густой липовой аллеи и увидела картину, которая заставила мое сердце забиться тревогой.

На старом раскидистом дубе, на тонкой, гнущейся ветке сидел рыжий котенок и истошно мяукал. А под ним, взобравшись на сук пониже и тщетно протягивая к нему руку, стоял здешний конюх. От натуги его лицо было красным и, казалось, он и сам вот-вот сорвется с ветки.

— Ну же, бестия, иди сюда… Нет, не могу! — слышался запыхавшийся голос молодого конюха, в котором за версту было видно доброго и простодушного человека. В то время как бедное животное вжималось в кору и жалобно кричало, не решаясь сделать ни шагу.

Но даже отсюда я слышала, как грозно трещала под мужчиной ветка…

Он точно не сумеет дотянуться до котенка! Рыжего страдальца наверняка ждет голодная смерть, или же его попросту заклюют там вороны. И как же будет убиваться Катенька, потеряв своего пушистого друга!

Эти мысли ударили меня сильнее всяких запретов. Поэтому я, не долго думая, подхватила подол платья и стремглав побежала к подножию дуба.

— Слезайте оттуда немедленно! Вы сейчас себе шею свернете! — крикнула я снизу конюху.

От неожиданности он едва не потерял равновесие. Но уже через несколько минут молодой конюх стоял на твердой земле и смотрел на меня круглыми от удивления глазами.

— Барыня, да вы что! Негоже вам по деревьям-то лазать! — испуганно бубнил он, видя, как я стаскиваю с себя туфли.

Но я уже его не слушала. Поставив ногу в развилку на стволе, я ухватилась за шершавую кору и со всех сил оттолкнулась от земли...

Годы деревенского детства, проведенные в лазании по яблоням, не прошли даром. И я, ловко перебирая руками и босыми ногами, стала взбираться по могучему стволу вверх, к жалобно пищавшему комочку. Мое сердце бешено колотилось, но не от страха, а от решимости.

Дотянулась я до котенка почти сразу. Правда, он на меня зашипел от страха, но вскоре позволил взять себя за загривок. Удерживаясь одной рукой, я осторожно спустила его вниз на крепкий сук. Откуда его подхватил конюх, которому снова пришлось забраться на дерево.

С огромным облегчением добряк положил котенка себе за пазуху и озадаченно посмотрел на меня. И вот тут, бросив взгляд вниз, я вдруг осознала всю шаткость своего положения…

Забраться наверх оказалось куда легче, чем спуститься. И земля, выглядевшая такой безопасной снизу, теперь будто отодвинулась от меня на немалое расстояние. Наверное, поэтому мои ноги вмиг подкосились от слабости, а пальцы, впившиеся в кору, враз онемели. И я даже не поняла, как у меня это вышло, но уже в следующую секунду я повисла на руках на толстой ветке…

Я отчаянно болтала ногами в пустоте, пытаясь найти точку опоры. Но, увы, каждый раз я лишь царапала себе ступни. Между тем силы покидали меня, и мысль о том, что сейчас произойдет, была ясная и страшная.

Закрыв в ужасе глаза, я почувствовала, как пальцы разжимаются сами собой. Отчего я приготовилась к короткому полету и сильному удару о землю. Но этого почему-то не случилось. Вместо него меня вдруг подхватили чьи-то сильные уверенные руки.

Я с опаской открыла глаза и… встретилась взглядом с Туршинским.

Надо же, он появился беззвучно и внезапно словно тень! И теперь он держал меня на руках как ребенка. В то время как лицо его было бледным, а в темных глазах бушевала буря из гнева, страха и чего-то еще, чего я не могла разобрать…

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Какое безрассудство! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его дыхание обожгло мою щеку. — Вы совсем утратили рассудок, сударыня?

Адреналин, страх и эта внезапная, унизительная близость вышибли из меня все мои светские манеры, которые я накопила за последнее время. И я заговорила с ним так, как не говорила с самой первой нашей встречи — дерзко и с вызовом.

— А вы, ваше сиятельство, поосторожнее со мной! Как бы вам не заразиться… Вы же сами Катеньке наказывали — ко мне, чахоточной, на пушечный выстрел не подходить!

Он вздрогнул словно ошпаренный. И его пальцы, сжимавшие мою талию, на мгновение разжались, а затем впились в меня с новой силой. После чего граф отклонил голову назад, чтобы лучше видеть мое лицо, и гнев в его глазах вмиг сменился на нечто другое.

— Не смейте… — его голос был тихим и опасным, — разговаривать со мной в таком тоне.

— А что будет-то, ваше сиятельство? — Я хотела произнести это насмешливо, но вышло совсем по-другому. — Привели в свой дом безродную больную девку, а потом еще и запугиваете мной домочадцев! Опустите меня, граф. Не ровен час, и впрямь чихну.

К моему огромному облегчению Туршинский выполнил мою просьбу. Правда, он не просто меня отпустил, граф сделал это так, что я едва удержалась на ногах. После чего он шагнул ко мне, заслонив собой солнце, и наклонился так близко, что я увидела золотистые искорки в его темных глазах.

— Если вы еще раз совершите нечто подобное, с риском свернуть себе шею… я прикую вас цепью к балкону, как собачонку. Понятно? — прошептал он с ледяной страстью. И, не дав мне опомниться, резко развернулся и зашагал прочь, оставив меня стоять одну под деревом с бешено колотящимся сердцем…

С того дня что-то между нами изменилось. Но ледяная стена, коей граф окружил и себя, и свою воспитанницу Катеньку, дала трещину. Но я не смела и думать, что смогла растопить её вовсе — нет, это было бы излишне самонадеянно, — но некое оттаивание я все же подмечала.

Самым явным тому доказательством стала моя тихая дружба с Катенькой. Граф более не препятствовал нашим встречам. Сперва мы украдкой перешептывались в коридорах, потом я стала заходить к ней в комнату, чтобы почитать вслух. А вскоре я и вовсе стала проводить у девочки долгие часы, вышивая или играя с ней в лото.

Катенька, словно подснежник, потянулась к первому лучу ласки, а мое собственное одиночество находило в её ранимой детской душе живой отклик. Ведь мы с ней были очень похожи: две затворницы в золотой клетке одного и того же властного человека.

И вот однажды экономка мне объявила, что отныне я буду есть за одним столом с его сиятельством и Катенькой. Прежний порядок — когда мне накрывали отдельно, уже после них, был отменен. Так что я сделала вывод, что это не просто перемена в распорядке, это было молчаливое признание. Подтверждение моего нового, хоть и шаткого, статуса…

Прошел примерно месяц со дня нашей свадьбы, как Арсений объявил о нашем скором отъезде обратно в Мологу.

Даже не сомневаюсь в том, что граф представил миру наше отсутствие как медовый месяц. Поэтому мне не хотелось как и прежде ловить на себе любопытные взгляды. И я не знала, какая жизнь меня там ждала. Но изображать из себя счастливых молодоженов граф не собирался, это уж точно.

Но перед отбытием он неожиданно послал за мной горничную. Велел, чтобы я явилась к нему в кабинет…

Сердце мое неприятно сжалось, ведь я ожидала от него новых укоров и предостережений. Но то, что последовало, превзошло все мои ожидания.

Переступив порог его святая святых, я не успела сделать и двух шагов, как Туршинский, стоя у камина, резко обернулся.

Его лицо было сурово, а взгляд прожигал меня насквозь.

— Настасья Павловна, — начал он без предисловий, и его голос звучал низко и напряженно. — Отбросим все светские увертки. Я требую ответа, и ответа честного. И если в вас осталась хоть капля порядочности, вы мне его дадите.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Я вас слушаю, Арсений Владимирович…