Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 41

Его слова повисли в воздухе. И самое ужасное было то, что он оказался прав!

В эти времена муж и впрямь был для жены что царь, что Бог. Юридически я и впрямь была его собственностью.

Сразу вспомнились слезы и горькие слова тети Маши, когда та объясняла мне, сироте, моё положение…

Отец мой перед смертью, видя, как брат его, дядя Митяй, пропивает последнее, в отчаянии оформил опеку надо мной на свою незамужнюю сестру. «Не хочу, чтоб дочь моя в кабаке выросла», — сказал он ей напоследок.

Так тётя Маша и стала моей попечительницей до двадцати одного года, и я была этому только рада, ведь она души во мне не чаяла. Но теперь эти времена прошли, и с венчанием я перешла из-под опеки тётки под безраздельную власть своего супруга. Ибо по закону этого времени на всю семью был один паспорт — мужа или отца. Так что меня просто вычеркнули из бумаг тётки и вписали в паспорт графа Туршинского.

Благо у меня имелся «вид на жительство», который заменял мне сейчас паспорт. Хотя, после свадьбы я уже не имела права им пользоваться, и любой урядник мог запросто бросить меня в арестный дом…

Мысль о том, что я, живой человек, теперь числюсь вещью своего мужа, вызывала во мне приступ бессильной ярости. Но, увы, я ничего не могла с этим поделать.

— Вот ещё выдумал! — вырвалось у меня. Неудивительно, что мой голос сейчас дрожал от возмущения. Но я не могла, не хотела с этим мириться. — Когда мы венчались в храме, вы тогда не только меня, но и самого Господа обманывали! Так что я вас за законного мужа не признаю! И не надейся!

Туршинский замер. На его лице, обычно бесстрастном, появилось опасное выражение. Брови чуть сошлись, губы сжались в тонкую ниточку, а в темно-серых глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого кровь стынет в жилах.

Еще бы! Он ведь не привык, чтобы ему перечили, и тем более — чтобы на него кричали.

— Ваши чувства, сударыня, не имеют ровно никакого значения, — отчеканил он каждое слово. — Перед законом и Богом вы — моя жена. А, следовательно…

— Я тебе, значит, принадлежу! — с горькой иронией закончила я за него, не в силах его дослушать. — Вы говорили уже, нечего по сто раз твердить!

Арсений сделал ко мне шаг, и комната вдруг показалась мне меньше, чем я думала. Захотелось вырваться отсюда, лишь бы не чувствовать на себе его ледяной взгляд. Ведь его сдержанность была страшнее любой бури.

— Я оказываю вам снисхождение по одной-единственной причине, — процедил граф сквозь зубы. — Вы спасли Катерину, а она для меня как родная дочь. Спасли, не щадя живота своего. Какая злая ирония: вы отняли у меня одного ребенка, но рискуя собственной жизнью сохранили другого…

Сердце мое застыло. Наконец-то он заговорил об этом!

— Так я затем и пришла к вам! Всё объяснить хотела! — горячо воскликнула я.

— Мне не нужно ваших оправданий… — резко отрезал Туршинский, и его голос вновь обрел стальную твердость. — Ответьте мне на один только вопрос: с кем вы были тогда в ресторане «Царьграда»? Или вы полагаете, я останусь равнодушен к тому, что моя жена позволяет себе подобные вольности?

Мне показалось, что я проваливаюсь в какую-то бездну…

Вот что его, оказывается, волновало. Не правда о несчастном младенце, не мои мотивы, а это!

При этом я прекрасно понимала — это вовсе не ревность. Ревнуют тех, кого любят. А тут было нечто иное, куда более мерзкое чувство — уязвленное право собственника. Ведь кто-то посмел прикоснуться к его вещи! И этого он не мог стерпеть…

От этой мысли к горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, а комната вдруг поплыла… Лицо вмиг покрылось холодной испариной, и я тут же схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть.

Заметив мое состояние, граф резко изменился в лице. Что-то дрогнуло в его строгих чертах, и в глазах, всего секунду назад холодных, мелькнуло откровенное раскаяние.

— Ладно, об этом потом... — произнес он, отводя взгляд. — Доктор велел вам отдыхать, Настасья.

Он развернулся и пошел к двери, но на полпути резко остановился, словно что-то вспомнив. Его рука потянулась к внутреннему карману пиджака. И, к моему величайшему удивлению, Арсений вытащил оттуда аккуратно сложенную женскую перчатку темно-бордового цвета.

Он небрежно бросил её на столик у дивана, а я как завороженная уставилась на неё...

Это же та самая перчатка!

Её пропажу я обнаружила, уже сидя в карете, когда бежала от него из ресторана.

— Конечно, это далеко не хрустальная туфелька, но ситуация схожая... — глухо произнес Туршинский. — Но Золушка из вас никудышная... та пустилась в бега до свадьбы, а вы — почему-то после.

В груди похолодело, и я уже прокляла себя за то, что пришла в этот дом по собственной воле. Но я, собрав всю волю в кулак, все же нашла в себе силы ему ответить:

— Так Золушка по своей воле бежала, а вы ж меня сами за дверь выставили! — выпалила я, забыв о всяких приличиях. — Да и на благородного принца вы, господин граф, ни капельки не похожи!

Туршинский побледнел, губы его сжались, а на лбу залегла глубокая складка.

Не сказав больше ни слова, он быстро вышел из комнаты, неслышно притворив за собой дверь…

К вечеру я уже точно знала, что не задержусь в этом доме надолго. Во-первых, здесь даже слуги смотрели на меня как на самозванку. А во-вторых, мать графа, Анна Петровна, ни на минуту не давала мне забыть о моем «истинном» месте. Она то и дело заглядывала в комнату, но вовсе не для того, чтобы справиться о моем самочувствии. Нет, она лишь демонстративно осматривала меня холодным, недовольным взором. Казалось, она с нетерпением ждала: когда же я наконец освобожу этот диван?

Единственным лучиком света во всем этом мраке была Катенька. Она льнула ко мне, как ласковый котенок, и её искренняя привязанность скрашивала мое недолгое пребывание в этом доме.

Она мне рассказывала о своем котенке, я же показала ей, как делать кошечку из бумаги. А так как об оригами здесь почти не слышали, то её детскому восторгу не было предела.

В эти минуты, глядя на её сияющее лицо, я почти забывала о ледяном взгляде Арсения и злобных усмешках его матери…

Но я не могла сбежать отсюда просто так. Мысль о том, что Арсений все еще продолжал считать меня соучастницей в гибели его ребенка, не давала мне покоя. И главное — я безумно беспокоилась о Васеньке. Как он там? Сыт ли, тепло ль одет? Заботятся ли о нем должным образом?

Вечером, взяв со стола в гостиной лист бумаги и чернильницу с пером, я уединилась в комнате. При свете свечи, скрываясь ото всех, я написала письмо. И в нем я ничего не стала от него утаивать.

Перо дрожало в моей руке, чернила ставили кляксы, но я выводила строчку за строчкой, чувствуя, как с души спадает тяжкий камень.

«Ваш сын жив, — написала я наконец самые главные слова. — Его зовут Васенька, и записан он под фамилией Богославский. Мальчика отдали на воспитание кормилице из села Озерный Стан…»

Я не просила его ни о чём, не молила о прощении, так как моей вины в случившемся не было. Я лишь излагала факты и давала ему нить, за которую он мог ухватиться, если действительно хотел найти свою кровиночку и докопаться до истины.

«Вы желаете узнать всю правду, граф? — продолжала я. — Так найдите тогдашнюю повитуху, Акулину. Она знает обо всём не понаслышке. Прижмите её как следует, и вам всё откроется. Она, как и ваша лживая Лидия Францевна, знает об этом деле от начала и до конца…»

Закончив, я сложила лист, не подписывая его. А зачем? Он и так поймёт, от кого оно.

Оставалось лишь решить, как вручить ему это послание, не привлекая внимания его матери и слуг, которые были её глазами и ушами…