Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 3

В ушах все еще стоял гул, а в висках отдавалось каждое биение сердца. От волнения я почти ничего не соображала. Змеюка-смотрительница, барыня, пожелавшая рожать в больнице для бедных, отравленная Катенька…

Я стояла, машинально перебирая складки своего фартука. Прислушивалась к ощущением и понимала, что даже мое волнение было для меня чуждым. И все потому, что мое новое тело еще жило своей, отдельной от меня жизнью. Но с каждым вздохом эта плоть становилась мне все роднее и роднее. Я не училась ей управлять — я вспоминала.

Мускулы сами знали, как сделать шаг, чтобы не оступиться на мокром полу. Пальцы сами находили нужную складку на простыне, чтобы расправить ее как надо. Спина сама горбилась от привычной усталости, а глаза щурились от тусклого света керосиновой лампы.

Память тела оказалась крепче памяти разума. Оно помнило каждый угол этого сиротского приюта, каждый запах, каждый звук.

Наконец я управилась и поспешила в соседнюю комнату.

— Идем, Дарья, — сказала я подруге, и мой голос прозвучал куда тверже, чем я ожидала.

Тусклые городские фонари едва разгоняли сгущающиеся сумерки. Мои каблуки глухо стучали по грязной брусчатке, воздух был терпок от запаха конского навоза, дыма из труб и сладковатого аромата свежеиспеченного хлеба из ближайшей булочной.

Наконец мы дошли до городской больницы — унылого каменного здания с пропахшими уксусом и лекарскими снадобьями коридорами.

Здесь все было как обычно: в палатах стонали больные, суетились сиделки в простых серых платьях и белых передниках, и чинно расхаживал дежурный фельдшер.

Как ни странно, но подготовка к родам была для меня привычным делом.

В небольшой палате, которую выделили специально для барыни, мы с Дарьей застелили койку чистейшим бельем. Поставили тазы с горячей и холодной водой, разложили стопки пеленок и простынь, пропахших щелоком. На стол я поставила керосиновую лампу, дабы свет был ярче, и приготовила все, что могло потребоваться для родов: ножницы, нитки, льняные бинты.

— Ну, вот, кажись, и все, — выдохнула Дарья, отирая со лба пот. — Ох, Настенька… моего-то старика, купца Ефимова, одного оставить совсем нельзя, припадок может случится… ты справишься тут одна?

— Справлюсь, — киваю я, хотя в этом не уверена. — Иди, не беспокойся.

Оставшись одна, я подошла к окну и прислушалась к тишине... На моих глазах к главному входу подкатил дорогой экипаж, запряженный парой холеных лошадей. Из него вышла барыня с густой вуалью на лице.

Она опираясь на руку пожилой, сурового вида женщины в темном платье — повитухи, надо полагать. А следом за ними, словно из-под земли, вынырнула знакомая тощая фигура нашей смотрительницы Матрены Игнатьевны.

Она что-то живо и подобострастно говорила барыне, та кивала, не замедляя шага. Зрелище было и впрямь странное: особы такого круга не появлялись в наших стенах.

Хм, она привезла с собой повитуху, стало быть, она нуждалась лишь в помещении. Выходит, барыня рожала в тайне от близких. Ох, права Дарья, затевается что-то нехорошее…

Вскоре они уже были в палате.

Барыня держалась надменно, даже когда у неё начались схватки, и её накрыли родовые муки. Повитуха Акулина была совершенно невозмутимой и лишь кивала мне, указывая, что подать. Смотрительница же то и дело сюда наведывалась, и каждый раз шептала мне на ухо:

— Ну что, как барыня? Ни в чем недостатка нет? Смотри у меня, Вяземская, чтобы все было как надо!

Ее беспокойство казалось неестественным, показным. Она явно выслуживалась перед барыней, и мне это совсем не нравилось…

Роды были трудными и долгими. И вот, наконец, после очередного усилия, раздался тот самый, долгожданный детский крик.

— Мальчик, — коротко и бесстрастно объявила Акулина, принимая младенца.

Я выдохнула с облегчением, готовая помочь обмыть дитя. Но повитуха даже не позволила мне к нему прикоснуться! Она тут же приказала мне уйти и до утра здесь не появляться.

Последнее, что я запомнила — это взгляд барыни, брошенный на сына. И то был не взгляд матери. В её глазах я не увидела ни любви, ни тревоги — лишь тягостная усталость и безразличие, граничащее с отвращением. Будто она смотрела не на ребенка, а на обузу, от которой вот-вот будет свободна…