Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 21

Подзаборница?!

Оскорбления этой полоумной, точнее уж, не совсем трезвой госпожи ударили меня по живому. Ведь в чем-то её слова оказались недалеки от истины. Особенно, её «безродная» и упоминание о провинциальных трущобах.

Меня и саму безмерно удивляли странные отношения, которые сложились у меня с графом. Ведь они явно выходили за рамки деловых. В то же время я не делала ничего такого, что могло бы очернить мою честь!..

Страх, сжавший поначалу мою грудь ледяным обручем, вдруг отступил, сменившись холодной и ясной уверенностью. А пьяное дыхание и дикие обвинения этой женщины вдруг показались мне не просто оскорбительными, но и до смешного нелепыми.

В моей прошлой жизни мы прожили с моим Петей душа в душу столько лет! И мысль об измене и любовных интрижках была мне так же чужда, как и Анастасии Вяземской. Скромная бедная девушка, отбивающая у светской львицы богатого покровителя… Эта мысль была столь же абсурдна, сколь и унизительна.

Отчего я резко перестала вырываться и выпрямилась во весь свой невысокий рост, глядя мадам Голохвастовой прямо в глаза.

Мой голос прозвучал тихо, но с такой непривычной для меня самой твердостью, что разбушевавшаяся аристократка на мгновение замолкла.

— Сударыня, — произнесла я четко, высвобождая свою руку из ее ослабевшей хватки. — Вы оскорбляете меня незаслуженно! При этом вы порочите репутацию человека, которому, как я полагаю, сами многим обязаны...

— Вы только посмотрите на неё! — уже не столько уверенно произнесла мадам Голохвастова.

— Граф Туршинский проявляет ко мне лишь христианскую милость и участие. Ибо я состою в должности смотрительницы сиротского приюта … — не без гордости заявляю я ей и делаю шаг вперед, а она непроизвольно отступает на шаг назад, — который находится на попечении господина графа. Так что ваши ревнивые домыслы оскорбительны для нас обоих! Что же до моего места… то в данный момент оно у постели тяжелобольного ребенка! А потому я не намерена более тратить время на этот недостойный разговор. Соблаговолите пропустить меня!

Я не стала ждать ответа. Сделав еще один твердый шаг вперед, я заставила мадам Голохвастову отпрянуть в сторону.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых злоба сменилась растерянностью и даже испугом. Я же, не проронив более ни слова, прошла мимо неё по коридору, чувствуя, как дрожат мои колени.

Но моя спина все же осталась гордо выпрямленной. Отчего впервые за все время, проведенное в этом теле, я почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а женщиной, способной постоять за свою честь…

На следующее утро я не находила себе места. Операцию должен был проводить сам Николай Васильевич Склифосовский, и от этого мне становилось чуть спокойнее.

Когда мальчика повезли в операционную, я не смогла усидеть на месте и начала бездумно метаться по коридору.

Вдруг в конце коридора послышались четкие, быстрые шаги. Я подняла голову, и сердце мое замерло.

Туршинский.

Его лицо было бледным, отчего казалось высеченным из мрамора, а в глазах стояло то же напряженное беспокойство, что и у меня.

— Ну как? — отрывисто спросил он, подходя. — Начали?

— Только что увезли, ваше сиятельство, — прошептала я почти неслышно.

К счастью, он не стал утешать меня пустыми словами. Граф просто стоял рядом, молчаливый и напряженный, разделяя со мной эти мучительные минуты.

Несмотря на страх и тягостное волнение, в душе у меня расплывалось безграничная благодарность.

Он приехал. Он выкроил время в своем светском расписании ради сироты!

Я украдкой взглянула на Туршинского.

Он смотрел на дверь операционной таким обеспокоенным взглядом, что мои прежние догадки казались мне чудовищно неправдоподобными. Не мог такой человек как Туршинский отказаться от собственного ребенка! Не мог! И что мне теперь делать? Не могу же я вот так запросто взять и спросить его об этом!

Внезапно дверь операционной открылась, и в коридор вышел сам Склифосовский.

Его лицо, к моей неописуемой радости, было усталым, но спокойным.

— Ну, слава Богу, — произнес он густым басом, обращаясь к графу. — Все прошло благополучно. Мальчик крепкий, выкарабкается.

— Благодарю вас, доктор, — голос Туршинского прозвучал хрипло. — Я вам бесконечно обязан.

У меня подкосились ноги от облегчения, отчего я непроизвольно схватилась за спинку стула. И уже в следующее мгновение почувствовала, как широкая ладонь графа легла поверх моей.

Может быть, он приехал сюда не только ради Феди? Может, отчасти и ради меня?

Глядя на его смягчившееся лицо и чувствуя тепло его руки, я позволила себе самую опасную надежду…

Но, увы, в последующие дни граф словно бы забыл о моем существовании. При этом каждый день он посылал к нам своего помощника, который справлялся о здоровье Феди и привозил нам все необходимое. И когда я почти уже выбросила из головы непозволительные мечты о графе, он вошел в мою комнату с букетом белоснежных лилий!

— Настасья Павловна, — произнес он, и в его голосе не было прежней холодности. — Я слышал, Федор идет на поправку. Это ваша заслуга. Позвольте мне выразить вам свое восхищение вашей стойкостью.

С этого дня его ухаживания продолжались с такой обходительной настойчивостью, что у меня кружилась голова. При этом граф не делал ничего, что могло бы скомпрометировать меня напрямую, но каждый его шаг был наполнен смыслом.

Он даже стал привозить мне книги — стихи Тютчева и Фета, которые мы потом обсуждали вполголоса, пока Федя спал. Он заказывал мой любимый сорт чая, будто случайно узнав о нем от Акулины. А как-то раз, увидев, что я зябну у окна, он молча снял с вешалки своё собственное пальто и накинул мне его на плечи.

До сих пор помню этот дурманящий запах одеколона и табака, который преследовал меня потом во сне…

Я была в смятении. С одной стороны, мой здравый смысл кричал мне, что большего, чем участь содержанки мне ждать нечего. Что «хрустальный король» Туршинский никогда не пойдет против света и не опозорит своего имени.

И какая «слава» ждала бы меня в Мологе, если бы я вернулась оттуда в качестве его любовницы?! Акулина и так уже смотрела на меня искоса, укоризненно качая головой.

Но с другой стороны, его внимание было так почтительно, что в моем сердце не угасала надежда. А когда я украдкой смотрела на благородный профиль Туршинского, я ловила себя на крамольной мысли о графе Николае Шереметеве. Ведь он осмелился пойти против всего света и повел под венец свою крепостную актрису.

Конечно, то была неслыханная дерзость, скандал на всю империю! Но разве однажды, всего один только раз, такое чудо не случилось?!

И вот я уже ловила себя на том, что прислушиваюсь к стуку колес на мостовой и жду его шаги в коридоре. В то же время я не знала, что страшнее — оборвать эту хрупкую связь или позволить ей затянуть себя в сладкую, бездонную пропасть, из которой уже не будет возврата…

Но сегодня, когда Туршинский вышел из кареты, чтобы подать мне руку, его лицо показалось мне каким-то холодным. И едва экипаж тронулся, как его взгляд буквально пронзил меня насквозь.

— Настасья Павловна, будьте так добры, объясните мне, — его слова звучали резко словно удары хлыста, — по какой причине вы сочли возможным умолчать о визите к вам мадам Голохвастовой? Что сие означает? Какую игру вы изволите вести?!