Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 30

Первое, что ударило по мне, едва я переступила порог цеха — это гул. Несмотря на то, что производственный шум был для меня не в новинку. Но пронзительный визг точильных кругов этого времени и скрежет стекла казался мне просто невыносимым. А еще стеклянная пыль… она висела не просто туманом, она была здесь завесой.

Я сделала первый вдох, и в горле тут же запершило, будто я проглотила горсть мельчайших иголок. Отчего мне тут же вспомнились отцовские рассказы, вернее, смутные обрывки из памяти настоящей Настасьи.

Её отец приходил домой лишь для того, чтобы поесть и рухнуть на печь. А дышал он всегда так, что свист и надрывные хрипы из его груди не давали мне заснуть.

В конце концов это закончилось той самой «стеклянной чахоткой» — так в народе называли легочную болезнь, что сжирала шлифовальщиков заживо. Он и помер от неё, изведясь весь и тая, будто свечка.

Но я не хотела закончить так, как он…

Почти инстинктивно я потянула за концы своего платка, повязанного на голову, и натянула его на рот и нос, оставив лив щель для глаз.

Дышать стало намного тяжелее, к тому же, ткань тут же пропиталась влагой от дыхания и прилипла к лицу. Но так я хоть немного защитилась от этой адской пыли.

Старший в смене вручил мне скребок, щетку с облезлой щетиной и совок. «Смотри, чтоб чисто было!» — бросил он и ушел, кашляя на ходу таким знакомым, лающим кашлем. Я же принялась за работу и тут же чуть не вскрикнула от брезгливости: деревянный щербатый пол был сплошь покрыт засохшими, желтовато-коричневыми плевками.

Табачная «жевка» была здесь повсюду. Мужики, не отрываясь от станков, с тупой сосредоточенностью жевали, а потом, не глядя, сплевывали под ноги. И эта липкая, отвратительная слюна смешивалась со стеклянной крошкой, образуя на полу мерзкую, хрустящую кашу.

Мой скребок в очередной раз заскрежетал, отскабливая эту гадость. Меня затошнило, захотелось отбросить этот неказистый инструмент и бежать отсюда со всех ног. Но я лишь сильнее стиснула зубы и продолжила уборку…

Я вкалывала, не разгибая спины. И считала, что мне ещё повезло — на заводах Туршинского, как шептались в бараке, было «по-божески»: всего двенадцать часов с перерывом на обед. В то время как на стекольных заводах Бахметевых и Орловых, что стояли в Нижегородской губернии, люди гнули спины по шестнадцать часов! А здесь хоть ночь была своя…

Изо дня в день стекольная пыль въедалась в мою одежду, кожу, забивалась под ногти. Даже сквозь платок я чувствовала её на зубах. А вокруг, как призраки в этом белом аду, сидели у станков шлифовальщики и граверы. Лица их были серы, глаза прищурены от постоянного напряжения и летящей крошки.

Они почти не разговаривали, лишь изредка перекидывались короткими, лаконичными фразами. И все время жевали… может, чтобы лишний раз не думать о голоде? К тому же, для них это была единственная отдушина в их каторжном труде.

Я же за ними подметала, скребла, собирала осколки. Отчего руки, которые еще неделю назад были белыми и ухоженными, выглядели сейчас плачевно. Их покрывали порезы и почти незаживающие болячки.

Но хуже любой боли для меня было осознание того, что я, профессиональный художник, отдавшая этому делу всю свою прошлую жизнь, сейчас стояла на коленях в этой грязи, в ядовитой пыли, да еще на заводе своего же мужа! Причем, меня к этому никто не принуждал. Это был мой выбор, и я в нем почти не сомневалась. Потому что, несмотря на физические муки и тошнотворную брезгливость, во мне росло и крепло иное чувство. Ведь каждый день я воочию видела, как рождается красота…

После уборки меня часто посылали в другой конец цеха — отнести готовые изделия на упаковку. И вот там, за столами граверов, творилось настоящее волшебство, нечто хрупкое и ювелирное. Именно там, под уверенными резцами мастеров на матовой поверхности ваз и бокалов расцветали целые миры…

Я видела, как на безупречно гладком боку каталожной вазы — той самой, что делалась по каталогу для столичных аристократов и даже для экспорта за границу, появлялся тончайший, как паутина, узор. Витые гирлянды, гербы и вензеля, ветви миндаля с тысячью лепестками, выписанные с такой точностью, что, казалось, они вот-вот оживут.

Это были будущие музейные экспонаты. Шедевры, за которые через сто лет коллекционеры будут сражаться на аукционах, отдавая за них бешеные деньги. А здесь, сейчас, они просто стояли на деревянном столе, еще пахнущие пылью, рожденные в этом аду руками вечно кашляющих мастеров.

Я замирала, чтобы не спугнуть эту красоту. Ведь я несла стекло, в которое вдохнули душу. И пока мои пальцы счищали с пола липкие следы табачной «жевки», моя душа парила где-то там, рядом с этими хрустальными грёзами. И ради этого мига, ради возможности прикоснуться взглядом к рождающемуся чуду, я была готова терпеть абсолютно всё.

Но этого, как вскоре выяснилось, мне было мало. Видно душа моя, изголодавшаяся по настоящему делу, требовала большего. И… не сдержала я в себе того самого художника, с многолетним-то стажем. Вот я и не утерпела, совершила глупость, о которой потом сильно пожалела.