Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Визуал к 45 главе

Те самые "дрезденовские кружевницы"

Глава 46

Всю ночь я проворочалась, словно на иголках.

Мысль о фарфоровых кружевах не давала мне покоя, жгла изнутри. Я мысленно перебирала всех, кому могла бы доверить эту тайну, и все дороги вели к одному человеку — Свиягину.

Идея обратиться к самому Туршинскому казалась мне верхом безумия. А Свиягин, при всех его недостатках, был человеком дела. К тому же, он мог бы преподнести эту идею как свою собственную, и Арсений наверняка к нему прислушался бы.

Но как объяснить Свиягину, откуда у простой рисовальщицы такие глубокие познания? В России о секретах Мейсенских мануфактур знали лишь понаслышке, а немецкие мастера свято хранили свою тайну…

К утру я все же решила, что прежде чем что-либо предпринимать, нужно посоветоваться с Егором. Его ясный ум и доброе сердце были для меня единственной опорой. И я надеялась, что он, как всегда, найдет для меня верные слова и плохого не посоветует.

Однако, едва я зашла в гутный цех и попыталась завести с ним разговор, как почувствовала что-то неладное.

Егор отвечал односложно, избегал моего взгляда и делал вид, что всецело поглощен работой. А та холодность, что сквозила в его скупых словах, била меня больнее любой грубости.

— Егор Семеныч, — окликнула я его, не понимая, что происходит, — мне нужно с вами посоветоваться. Дело важное.

Он не обернулся, продолжая возиться с заслонкой.

— Настасья Павловна, извините, но у меня и своих дел по горло. Зря вы сюда зашли…

— Как так? — не поняла я.

Он наконец повернулся ко мне, и лицо его было хмурым.

— Да так! Я вот подумала-подумал… вы же замужняя… Негоже вам так поступать.

Я обомлела, не веря собственным ушам.

Обида и горькая несправедливость подкатили к горлу, что я едва сдержалась.

— Егор Семеныч, — проговорила я, и голос мой задрожал от возмущения, — в чем же я неправильно поступаю?!

— Понимаете, Настасья Павловна, вы барышня чересчур свободная… я за вас очень волнуюсь. К тому же вы образованная, а знания в женских умах зачастую до добра не доводят. Взять хотя бы тех же бесстужевок, что хотят быть наравне с мужчинами… Но вы то не такая, вы славная, поэтому душа у меня за вас болит почему-то… Работаете на заводе в рисовальне… не место это для барышни, не место… Вон и Свиягин клинья к вам подбивает. А что потом с вами будет? Вот такой как он пригреет и все… так и пойдете по рукам… А вам бы в семью, к деткам своим…

В его словах была какая-то удушающая, чисто мужская логика.

Мне сразу же вспомнилась его фраза при нашей первой встрече: «Он обязательно вас как-нибудь выделит, и не беда, что вы женского полу…»

— Ты же знаешь, Егор, — вырвалось у меня, и я нарочно перешла на «ты», чтобы стереть эту внезапно возникшую между нами официальность, — я бы и рада в семью, да не вышло у меня с мужем… Или ты прикажешь мне терпеть, как другие терпят?! Молчать, покоряться и считать, что место мое лишь у печки да у колыбели? Ты же сам говорил, что у меня дар! И до коли я должна была терпеть от мужа это непотребство?..

Во мне всколыхнулось жгучее чувство несправедливости, знакомое каждой женщине в этом мире.

Тут же вспомнилась трагическая участь Натальи Александровны, что носила когда-то славную фамилию Пушкиных. Она вышла замуж по любви, но этот союз обернулся для неё каторгой.

Муж её, в припадках ярости, не гнушался бить её лицом о стены, попирая ногами ту самую красоту, что когда-то его пленила. Поговаривали, что однажды от верной смерти её спас лишь случай. Точнее, плотный корсет, который принял на себя сокрушительную тяжесть мужского сапога.

И чем всё это для неё закончилось? Бегством. Позорным, отчаянным побегом за границу, откуда она отважилась начать хлопоты о разводе — дело в наше время почти немыслимое, сродни подвигу.

А другая история, не менее вопиющая. Об еще одной несчастной — супруге Айвазовского, живописца, который воспевал красоту морской стихии, чьими полотнами восхищался весь свет. И что же? Рука, что держала кисть, оказывается, поднималась ещё и на беззащитную жену. Из-за ревности он истязал её как только мог, и лишь свидетельства детей и соседей положили конец этому кошмару.

В конце концов супруге Айвазовского был дарован… вовсе не развод, а лишь право жить отдельно от мужа. А также высочайшее повеление, запрещавшее знаменитому тирану приближаться к своей жертве.

Но эти два случая были, скорее, исключением, ибо другим страдалицам повезло гораздо меньше… В этом и заключалась простая и жестокая правда этого мира: закон всегда был на стороне мужа, а жена была всего лишь его собственностью — безгласной и бесправной...

Я уже не могла остановиться, горькие слова лились из меня сами. Егор же смотрел на меня с растерянным видом, не ожидая от меня такой реакции.

— …А что до Свиягина… если уж для пользы дела надо будет с ним перемолвить словечко — потерплю, ничего со мной не случится. Потому что дело-то общее куда важнее, чем все эти пересуды да щепетильности.

Наконец я закончила и повернулась, чтобы уйти.

Слезы обиды и разочарования уже вовсю подступали к горлу, но мне не хотелось демонстрировать перед Егором свои слабые стороны. И мне было невыносимо больно от мысли, что я так жестоко обманулась в человеке, от которого ждала поддержки.

Но не успела я сделать и шага, как мужская рука мягко, но настойчиво легла на мое плечо, удерживая меня на месте.

— Постой, — прозвучало сзади, и в голосе Егора уже не было ни упрека, ни назидания. — Не уходи так… с тяжелым сердцем. Простите меня, Настасья Павловна. Не по злобе я, а… от глупости мужицкой. Заботился я о вас, как умел, а вышел один лишь упрек.

Я непроизвольно оглянулась.

На лице Егора читалось такое искреннее раскаяние, что мне захотелось стереть из памяти последние десять минут, словно бы их никогда и не было. Но гордость не позволила мне этого сделать.

— Нет уж… А то не ровен час пойду по рукам… — тут же припомнила я самые его обидные про себя слова. — Извиняйте, коли отняла у вас время, Егор Семеныч. Мне тоже нужно работать.

Я отвернулась от него в полной уверенности, что уйду сейчас с гордо поднятой головой. Хотя, потом наверняка буду жалеть об этом.

Но, как и в первый раз, тяжелая мужская рука на моем плече вновь не позволила мне этого сделать.

— Настасья Павловна! Настасья… Дело ты затеяла опасное, — наконец вымолвил он, впервые обращаясь ко мне на «ты». — Словно по тонкому льду идешь. С одной стороны твой муж, господин Карпов, с его крутым нравом, а с другой — Свиягин, с его бесстыжими глазами… Вся душа моя выболела за тебя, то есть за вас, Настасья Павловна… — тихо произнес Егор, а потом, будто одумавшись, добавил: — Хороших же людей всегда жальче.

Не знаю, почему, но от таких слов я смутилась даже сильнее, чем он сам. Отчего мой взгляд скользнул в сторону на низкий стеллаж, куда складывали готовую продукцию. Там-то я и увидела лебедя, который стоял почему-то отдельно от других стеклянных изделий.

Он был выдут из кипельно-белого стекла, и, казалось, светился изнутри мягким, молочным сиянием. Длинная, изогнутая в благородном изгибе шея, крылья, проработанные с ювелирной тонкостью, перышко к перышку.

Я замерла, забыв и обиду, и смущение, целиком покоренная этой внезапной красотой. Неожиданно в памяти всплыли мои собственные слова, оброненные почти неделю назад во время одного из разговоров с Егором: «Из птиц больше всего лебедей люблю. В них и сила есть, и чистота, и верность…»