Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 49

Дашка не отпустила меня в дорогу на ночь глядя, уложила спать в своей душной комнатушке, пахнущей лампадным маслом.

Жесткая кровать скрипела подо мной, а в голове стучало одно и то же: «Жду. А. Туршинский». У меня даже стоял в ушах его голос — властный и холодный. Ещё мне вспоминался Васенька, такой крошечный и беззащитный, и Катенька с её серьезными, недетскими глазами. Отчего моя душа разрывалась сейчас пополам.

Но, даже несмотря на эту тоску по детям, Арсений не получит от меня покорности. Он ждет сломленную, готовую к повиновению женщину. Ту, что займет в его мире «подобающее место». А мне… мне не нужна роль безвольной графини Туршинской.

Но подчиняться ему или нет — это мой выбор. И я его уже сделала. Ведь только в гуще жизни, среди эскизов и заводского шума я дышала полной грудью.

Так что село Озерный Стан, где жила кормилица Васеньки, я искать не стала. А зачем? В письме Арсений ясно дал мне понять, что нашел сына, и что теперь от меня требовалось…

По возвращению в Мологу я окунулась с головой в работу. Чертежи, расчеты, образы будущих статуэток… это стало моим ответом на его «требую». Правда, после того случая в лазарете, когда граф едва меня не поймал, осторожность пришлось удесятерить.

Теперь Арсений часто наведывался на завод. Его высокая, широкоплечая фигура постоянно мелькала у заводской конторы, а его взгляд, казалось, выискивал что-то, или кого-то…

Связывал ли Арсений меня с заводом или просто наобум искал мой след? Этого я не знала. Но особенно меня страшил гутный цех, потому что Туршинский мог связать меня с Егором. Поэтому мне приходилось обходить этот цех стороной, тем более что сейчас я уже никому не доверяла.

Когда Егор наконец-то поправился, с меня будто свалилось тяжелое бремя. К счастью, его рубцы затянулись, и лишь легкая хромота, дающая его походке мужественную солидность, напоминала о случившемся. Но наша дружба дала трещину.

Его сбивчивые, пылкие слова в лазарете висели между нами незримой стеной. Отчего я избегала с ним лишних встреч, боясь, что Егор мог превратно истолковать мою заботу и сострадание.

И он, конечно, это почувствовал. Отчего однажды, подкараулив меня во дворе завода, попытался передо мной оправдаться.

— Настасья Павловна, позвольте слово сказать… Простите меня, окаянного. Заболтался я с дуру, на больничной-то койке… Голова тогда не своя была. Не подумайте ничего такого… — Он мучительно искал слова, и в его честных глазах читался такой искренний ужас от возможности меня потерять, что мне становилось не по себе. — Я не имел в виду ничего, окромя глубочайшего уважения и признательности, — выдохнул он наконец. — Обидеть вас для меня последнее дело. Да будь я неладен, коли еще раз такое ляпну!

Я смотрела на этого крупного, сильного мужчину, съежившегося от стыда, и не могла не улыбнуться…

— Ладно, Егор, — сказала я мягко. — Забудем. И не терзайтесь так больше.

Не успела я закончить, как его лицо просияло, будто из-за туч выглянуло солнце.

— Спасибо, Настасья Павловна! — Он чуть не подпрыгнул от облегчения. — Тогда, может, по старому обещанию? Антона, нашего механика, вам в самый раз пора узнать. Он рукастый и голову имеет светлую. Он как только про ваши затеи услышал — враз загорелся!..

Молодой механик отличался сдержанностью, но в его спокойствии чувствовалась какая-то скрытая энергия. В нём не было порывистости Егора. Он даже двигался будто отлаженный инструмент, четко и не спеша. Казалось, идеи не бурлят в нём, а выстраиваются в четкие, безупречные схемы.

Как мне показалось, Антон ни на секунду не засомневался в своих силах. Наверное, поэтому он молча взял мой эскиз и долго его изучал, водя пальцем по линиям.

— Слишком хрупкие… — бормотал он себе под нос. — Форма должна держать сама себя до обжига. Каркас? Нет, исказит фактуру… — Он вдруг резко поднял на меня взгляд. — Я сделаю состав не хуже, чем у пруссаков…

Как ни странно, но первый блин, вопреки пословице, комом не вышел.

Конечно, это был не шедевр, а лишь пробный образец. Но я дни напролет тренировалась расправлять пропитанные жидкой фарфоровой массой кружевные ленты на деревянной болванке, оттачивая каждое движение. И когда пришло время для настоящей работы с Антоном, пальцы сами помнили нужный нажим и изгиб.

В конце концов Антон собрал для меня хитроумную разборную форму. И, о чудо! После первой же просушки эта форма была аккуратно разобрана, а все детали соединены воедино…

Перед нами стояло хрупкое, невесомое, призрачное творение — основа будущей статуэтки. Еще сырая, еще не обожженная, она уже дышала изяществом и той самой русской душевностью, которую я так хотела поймать.

Под конец я, затаив дыхание, обвивала её ажурной паутиной, пропитанной белой, податливой смесью, и статуэтка снова отправилась в печь…

— Получилось, — прошептала я, увидев плоды нашего труда.

Антон, обычно сдержанный, улыбался сейчас во весь рот, Егор же в восторге хлопал себя по коленям:

— Красота-то какая! Настасья Петровна, да вы волшебница!

Я счастливо улыбнулась…

Моя первая работа — молодая кружевница, склонившаяся над своим диковинным рукоделием. Мы сделали её сидящей на низкой скамеечке, в простом, но нарядном сарафане, складки которого Антон предложил сделать чуть глубже, чтобы они ловили игру света.

Голова, повязанная платочком, была наклонена с трогательной серьезностью. А на её коленях, будто сотканное из утреннего тумана, лежало ажурное, невесомое кружево. Тот самый коклюшечный узор, что я тренировалась воспроизводить столько дней. Теперь оно навеки застыло в фарфоре, хрупкое и изящное, как и сама мечта.

Я вдруг вспомнила о том, что Арсений Туршинский ждал моего послушного возвращения в золотую клетку. Но здесь, в шуме завода, в запахе глины и металла, среди этих простых, но таких талантливых людей, я жила по-настоящему. И это было дороже всех титулов мира.

Увы, но мне предстояло еще одно, не менее важное дело — доложить о наших успехах Свиягину. Который, между прочим, знал о моих планах насчет кружевного фарфора, но всерьез мою затею не воспринимал. Он, должно быть, надеялся, что первая же неудача отобьет у меня охоту к экспериментам, и я вернусь к привычной для меня работе…

На следующий день, когда разговор со Свиягиным был уже позади, я неожиданно столкнулась с Егором возле чертежной.

Он поджидал меня там с подозрительно виноватым видом.

— Настасья Павловна, ради Бога, простите мою самовольность, — выпалил он, не глядя мне в глаза. — Но терпеть такую несправедливость сил моих нет! Вся слава опять Свиягину достанется! А он ведь в этом деле и пальцем не пошевелил, всё вы! — Он неуклюже переступил с ноги на ногу и, глядя на меня затравленным взглядом, добавил: — Можете меня проклинать… но не бойтесь его сиятельства, он строг, да справедлив. Он вас от Карпова защитит, в обиду не даст!

Меня полоснула страшная догадка, но я отказывалась в это верить.

— Егорушка… ты что натворил?! — прошептала я и на ватных ногах вошла в чертежную.

Внутри было непривычно пусто и тихо.

Лишь место за моим чертежным столом было занято.

— Проходите, Настасья Павловна, на свое рабочее место. Не робейте… — Туршинский бросил на меня взгляд, и всё во мне оборвалось. В груди похолодело, а сердце забилось так гулко, что отозвалось у меня в висках.

Весь ужас нашего последнего разговора, ледяная ярость его письма… всё это нахлынуло разом, парализуя мою волю. Отчего я замерла на пороге, не в силах сделать и шага, ощущая себя зверем, попавшим в силки.

Арсений тем временем, с трудом оторвав от меня пристальный уничтожающий взгляд, вновь склонился над разложенными перед ним эскизами на моем столе. Он продолжил разглядывать их с нескрываемым, пристальным любопытством.

Собрав всю свою волю в кулак, я тихо проговорила:

— На свое место не могу, ваше сиятельство… вы его заняли.

— Как же хорошо, что вокруг вас есть добрые люди… — пропустив мое замечание мимо ушей, продолжил Арсений, и голос его начал заметно наливаться сталью. — Защитили вас от мужа-тирана! Ваш дружок прямо так и сказал: «Кто его знает, какие еще гнусности и непотребства он ей делал?»

Мой мир враз сузился до острия его взгляда.

В его глазах, обычно таких проницательных и холодных, теперь бушевала не просто злость. То была не вспышка ярости, а ледяная лава, что вот-вот прорвет тонкую плотину его самообладания…