Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 48

Я прильнула ухом к двери.

От страха сердце у меня бабахало так, что казалось, его было слышно за версту.

За дверью наступила тишина, после чего я услыхала сдавленный, совсем оробевший голос сиделки:

— Ваше сиятельство… я… не знаю… Сижу, значит, на посту, никого не было… откуда взялось — не ведаю…

— Никто не заходил? — допытывался у неё Арсений, и в его голосе слышалась та самая настойчивость, от которой у любого язык отнялся бы.

— Так точно, никто… А, нет! Была-с! — вспомнила вдруг сестра. — Особа одна, молодая… Спрашивала про стекольщика Егора, того, что с ногой… Я ей сказала, что доктор у него, велено никого не пущать… Она постояла тут в коридорчике, да и ушла, значит.

— Какая особа? Описывайте, — сухо приказал ей Туршинский.

— Не знаю-с, барин… Не глядела-с… Платок на голове, одежда простая…

В голосе сиделки было столько страха и раболепной угодливости, что Арсений не стал её больше мучить.

— Очень жаль, — наконец произнес он. — Проследите за больным. На этом всё…

Когда его шаги затихли, я ещё долго не смела пошевелиться. Но как только сестра милосердия ушла в палату, я выскользнула из чулана и подбежала к окну.

Арсений был уже далеко, его высокая фигура чётко вырисовывалась на фоне песчаной дорожки. Он шел не спеша и, как всегда, уверенно. А у меня от этого зрелища на сердце кошки скребли.

Слава Богу хоть Катенька, жива-здорова, девчушка щебечет без остановки. А её попечитель, судя по всему, совсем не против. В отличие от его матери, у которой девочка всё равно что кость в горле!

А я тут прячусь от него по чуланам, как последняя преступница какая-то. Так что разные у нас с ним пути. Совсем разные…

Вскоре меня пустили к Егору.

Он лежал на койке, бледный, но глаза его горели лихорадочным блеском. Нога, забинтованная ниже колена, лежала на подушке. От него пахло карболкой да ещё чем-то знакомым, хмельным.

— Настасья Павловна! — оживился Егор, увидев меня. Голос у него был почему-то громче обычного, какой-то развязный. — Пришли, значит! Я знал… Я фельдшеру говорил: она обязательно придет! А он мне, для храбрости, знаете… — Он таинственно подмигнул и сделал жест, будто опрокидывает стопку.

— Здравствуйте, Егор Семеныч…

Мне вмиг стало понятно, отчего его речи такие смелые.

Водкой его, сердечного, обезболивали. Здесь это в порядке вещей. И теперь мне, похоже, предстояло выслушивать его сердечные излияния. Ведь недаром же говорится: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Неожиданно Егор протянул ко мне руку, горячую и потную. Схватил мои пальцы и легонько их сжал…

Первым моим порывом было высвободиться, но мне почему-то стало неудобно. Поэтому я покорно затихла, жалея лишь о том, что не отодвинула стул подальше от его кровати.

— Настасья… Вы не смотрите, что я простой, — зачастил он, глядя на меня влюбленными, нестыдливыми глазами. — Я душу за вас положу! Вы только скажите… Я с этой ногой встану, работать буду как вол! Всё для вас! Вы же тут одни, как перст… а я вас… я вас, как святыню… Душу из себя выну, лишь бы вам хорошо было!

От этих пылких, чистосердечных слов мне стало жарко и очень неловко. Отчего я опустила глаза, но руку свою всё же высвободила.

— Вы сейчас, Егор Семеныч, от боли сам не свой. Главное — лечитесь, коли вышло так. И впредь себя берегите…

— Для вас берегу! — тут же подхватил он. — Всё для вас! Вы приходите ещё, Настасья Павловна. Мне бы хоть глазком на вас…

Слушать этот вздор, усиленный хмельной отвагой, у меня не было больше сил. Сердце сжималось от жалости, да от его ненужной, тяжкой для меня любви.

— Приду, как время будет, — солгала я, уже отходя к двери. — Выздоравливайте.

Я вышла на крыльцо, глотнула морозного воздуха.

Главное — жив, и ногу не отняли. А остальное… Бог с ним, с остальным…

На следующий день я отправилась в Богославенск. И должна была уложиться в три дня, что выхлопотал для меня Свиягин. Поэтому ехала я сейчас в дорогом дилижансе, глядела в заиндевевшее окно на мелькающие поля да перелески. В голове крутилось лишь одно: что в городе-то узнаю? Приезжал ли туда Туршинский? Поверил ли мне Арсений, нашел ли он своего сына?

К дому Даши я подошла уже под вечер. Открыла знакомую калитку и с выпрыгивающим от волнения сердцем постучала в дверь.

Мне открыла Дарья — вся румяная от натопленной печи, с сияющими от счастья глазами.

Она так и вцепилась в меня:

— Насть! Заходи скорей, отогрейся!

Она буквально втащила меня в горницу, сняла с головы мокрый капор… словно и не было между нами никаких обид и недопонимания.

— Да что с тобой-то? — удивилась я. — Словно медку хлебнула!

— А как же не радоваться?! — зашептала она, усаживая меня за стол. — Всё хорошо складывается, был он у нас в приюте! Муж твой, граф Туршинский. Чуть ли не крушил всё, да кверху дном переворачивал!

И тут её будто прорвало: Дарья с радостью начала рассказывать мне о том, как граф примчался в приют, как потребовал все канцелярские книги, как допрашивал работниц. А главное — Матрену Игнатьевну он на глазах у всех с позором прогнал! Машку, подпевалу её — следом.

— А дальше что?!

— Дык он мне об этом не докладывался, подружка. Не лучше ль тебе об этом у муженька своего спросить, или вы так и серчаете друг на дружку?.. Слышала я, когда они в канцелярии шумели. Он спрашивал, кричал даже: «Где повитуха Акулина? Где она?»

У меня от этих слов аж дух перехватило.

Значит, он мне поверил. Не отмахнулся. И не только поверил, но и принялся за дело, по-своему жестко, но зато с толком.

У меня будто тяжкий камень с души свалился. Значит, не зря я всё это затеяла. Не зря…

Голос Даши долетал до меня будто издалека, отчего всё внутри переворачивалось и замирало в безумном, сладостном предчувствии. Но одно только её слово вмиг спустило меня с небес на землю.

Письмо? От Арсения? Для меня?! Неужто этот каменный, упрямый человек, что душу открыл лишь одной Катеньке, решил загладить свою вину?

У меня аж руки задрожали, когда Даша сунула мне в руку плотный, запечатанный сургучом конверт.

— Ему сразу донесли, с кем ты здесь водилась… меня сразу же в кабинет вызвали, — зашептала она, округлив и без того большие глаза. — Я, дура, обмерла вся, думала — сейчас гнев свой на мне изведет. Ан нет! Граф предложил мне, представляешь, смотрительницей новой стать! А я язык проглотила, сразу же согласилась… не привыкла я супротив господ идти. Только страшно мне, Насть, а вдруг не потяну?

— Потянешь, Даш, — машинально успокоила я её, сжимая в руке драгоценную бумагу. — Ты баба с головой, хваткая. Я ж справилась, и ты справишься.

— Он тогда же и сказал, что письмецо тебе напишет, чтоб ты к нему ворочалась… Прямо так и молвил: «Недопонимание у меня с супругой вышло. Желаю, чтобы она вернулась». — Даша уставилась на меня во все свои необъятные глазища. — Так ты, значит, от него сбегла? Совсем ополоумела, подруженька?

Я не стала отвечать.

Уже на ходу, торопясь в Дашкину комнатушку, я нетерпеливо ломала твердый сургуч. Сердце при этом колотилось так, что в ушах стучало…

Вот он, его почерк, твердый и отрывистый, без лишних завитушек.

«Настасья.

Обстоятельства выяснены. Матрёна Игнатьевна удалена. Впредь приютскими делами будет распоряжаться Дарья Пантелеевна.

Требую Вашего возвращения. Моему сыну и Катерине необходима мать. Вам надлежит занять подобающее Вашему нынешнему положению место. Вы носите Мою фамилию, и поведение Ваше должно быть безупречно. Скитания и неизвестные занятия — неприемлемы.

Жду.

А. Туршинский.»

И ни слова о чувствах. Ни намёка на просьбу. Жесткое требование, обставленное доводами о долге и приличиях. Словно деловая записка какая-то!

Неудивительно, что эти сухие, властные слова кроме неописуемого возмущения у меня ничего не вызывали. Хотелось разорвать письмо в клочья и забыть о нем раз и навсегда…

Понятно же, что Арсений никогда не позволит мне заниматься моим любимым делом. Для него это будет просто немыслимо: графиня Туршинская и вдруг работает на заводе! Он расценит это как неслыханное унижение неприемлемое для аристократической семьи и его положению.

В то же время мне так хотелось прижать к себе Васеньку… Я мечтала стать матерью несчастному малышу, коли от него отказалась его собственная мамаша. Да и Катенька росла не обласканная материнской любовью.