Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 26

Отступать уже было некуда.

— А ваша мадам Голохвастова, что, вышла сухой из воды? Несчастная благородная дама, которая тайком поехала рожать в богом забытую больницу для бедных! А ведь она так ребеночка хотела, так ждала! — с горькой усмешкой выпалила я. У меня не получилось сдержать в себе боль. — А злые люди его выкрали, чтобы в детский приют сдать… А то ведь там, поди, детишек не хватает! И причина-то всему — муж ее престарелый. А она-то сама — святая!

Арсений побледнел.

Казалось, воздух вокруг нас застыл. Мне даже почудилось, что родовое гнездо Туршинских — этот громадный, серый дом с его слепыми окнами внезапно накренился, готовый рухнуть и похоронить меня заживо…

— Анна тоже понесет наказание. — Голос Туршинского прозвучал тихо, но с такой непоколебимой силой, что мне стало жутко. — За то, что скрывала. За то, что молчала и утягивалась корсетом, рискуя жизнью ребенка! Быть может, именно потому мой сын и родился таким слабым.

В его словах прозвучала такая бездонная мука, что мой гнев вдруг дал трещину. Это была не просто ярость, это было отчаяние. И впервые за весь этот ужасный день я увидела в нем не только палача, но и человека, измученного болью…

Эта мука, прозвучавшая в его голосе, заставила мое сердце сжаться. И тут в душу закралась странная, тревожная мысль. А что, если Анна Голохвастова — вовсе не бессердечный монстр, какой я её себе рисовала? Неужели граф, человек умный и проницательный, мог так сильно привязаться к отъявленной мерзавке?

Может, всему виной устои этого времени? Ведь о разводе сейчас и заикаться-то было страшно! Ведь для этого нужно вымаливать согласие Священного Синода! И даже получив его, несчастная разведенка стразу же становилась изгоем.

Взять хоть Анну Каренину — роман-то ведь только что вышел, и сразу сколько шуму наделал! Ведь в нем вся высшая публика на Анну ополчилась, и вся её налаженная жизнь рухнула в одночасье. Не от безысходности ли она бросилась под поезд, предпочтя смерть унижению и вечному позору разведенной женщины?!

И тут, словно удар хлыста, меня пронзила память. Палата, утро, первый крик младенца… и её глаза. Глаза мадам Голохвастовой в тот момент, когда я вошла и увидела новорожденного Васеньку.

Это был не взгляд матери. В них я не увидела ни света, ни радости. Там застыла лишь пустота и лед… Нет, я не ошибалась. Каким бы ни было её положение, какими бы цепями её ни сковали, она — мать. А матеря не отрекаются от своих детей. Нет ей прощения! Она и женщиной-то называться недостойна!

Словно в подтверждение моих мыслей граф тихо добавил:

— Есть ли среди вас достойные? Тех, кого можно любить? — Туршинский горько усмехнулся, и его взгляд стал пустым и беспощадным. — Словно злой рок какой-то. Стоит мне лишь сердцем прикипеть... открыть душу... как тут же получаю нож в спину. От матери, от Анны... и вот теперь от вас.

— Так вы на самом деле меня… — сорвалось с языка, но я тут же онемела, пораженная собственной догадкой.

Я не смогла больше вымолвить ни слова, пытаясь всё это осмыслить.

— И запомните, Настасья Павловна, раз и навсегда: вы и близко не подойдете к Катеньке. Не смейте искать с ней знакомства, не разговаривайте с ней, не смейте даже смотреть в ее сторону! — Граф сделал ко мне шаг, и его взгляд стал еще более пронзительным и злым. — Ваша отрава не должна её коснуться. Если я замечу хоть тень вашего влияния на девочке... тюрьма покажется вам милосердным наказанием. Вы поняли меня?

Как ни странно, но я встретила его взгляд без тени страха. Внутри всё замирало, но я не отвела глаз… Пусть видит. Пусть знает, что его угрозы меня не сломали.

Наверняка он ждал от меня подобострастного «слушаюсь, ваше сиятельство» и затравленного кивка. Или других холопских слов, сказанных заплетающимся от страха языком, что лишний раз подтвердило бы моё унижение и его власть надо мной.

Не дождется…

Я медленно, с достоинством, которому сама удивилась, повернулась и пошла прочь. Не бросила ему вскользь колкость, не хлопнула дверью. Просто ушла.

Моя спина была прямой, а подбородок высоко поднят. Конечно, я чувствовала его взгляд на своей спине — яростный, обжигающий и, несомненно, изумленный.

Но мой супруг тоже был сдержан. Поэтому Арсений меня не окликнул. Не остановил. И всё же моя маленькая победа показалась мне громоподобной…

На следующее утро, едва позавтракав, я вышла в сад.

Приказы и запреты граф для меня придумал, а вот чем мне заниматься в его клетке — не сказал. Неужели он подумал, что я стану сидеть сутками напролет в четырех стенах, как настоящая узница?!

Погода, вопреки календарю, стояла дивная — тихая и теплая, будто позднее лето вздумало вернуться в середине ноября. Воздух был прозрачен и звонок, а солнце ласково грело щеки. Деревья стояли в багряных и золотых ризах. Желто-красные листья словно отточенные медяки медленно кружились в немом танце, устилая дорожки шелестящим ковром.

Я шла, вдыхая запах влажной земли, и старалась ни о чем не думать.

Вдруг в конце аллеи мелькнуло яркое пятно. Я присмотрелась и замерла.

На скамейке сидела Катенька. Та самая девочка. Ей было лет восемь, не больше. Белокурая, с пушистой головкой, похожей на одуванчик, и кукольным личиком фарфоровой белизны.

Она что-то сосредоточенно шептала, обращаясь к кукле в таком же желтом как и у неё, платьице. А когда девчушка подняла голову, я увидела её глаза полные детской серьезности — огромные, серо-голубые, как осеннее небо перед дождем.

Запрет графа прозвучал у меня в ушах грозным эхом.

Я должна была развернуться и уйти. Немедленно. Но ноги будто приросли к земле. Ведь Катенька показалась мне такой одинокой и беззащитной в этом огромном, пустом саду. Отчего мне сразу же вспомнились собственные слова о ней… о безродном щенке, от которого маменька Туршинского в отсутствии сына поспешила избавиться.

Сердце мое сжалось.

Отбросив осторожность, я подошла к девочке и, стараясь говорить как можно ласковее, произнесла:

— Здравствуй, Катенька.

Девочка подняла на меня огромные глаза, в которых не было и тени страха, лишь чистое детское любопытство.

— Здравствуйте, сударыня. — Она помолчала, разглядывая меня, а затем сообщила с той непосредственной откровенностью, какая бывает только у детей — А дядюшка мне сказал, чтобы я к вам близко не подходила. Он сказал, что вы больны чахоткой, и это опасно.

В глазах у меня потемнело, но я сдержалась, не подав вида.

Склонившись к девочке, я тихо и очень серьезно сказала:

— Твой дядюшка... ошибся, я не больна чахоткой. Я совершенно здорова. Это он, должно быть, перепутал.