Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского

Глава 15

— Ну что, Настенька, в столицу в лохмотьях собралась? — Тетка, войдя в мою каморку, окинула мой скромный гардероб уничтожающим взглядом. — Граф-то, поди, в шелках своих щеголяет, а ты ему бельмом на глазу будешь. Не порядок!

Я покраснела, сжимая в руках свое единственное приличное, но до смерти надоевшее мне шерстяное платье. Тетка, как всегда, говорила сущую правду, от которой сжималось сердце.

— Тетушка, мне и в этом будет не стыдно... — попыталась возразить я, но она лишь фыркнула.

— Молчи уж лучше! Сегодня же идем к Марфе-портнихе. У меня с ней свой счет есть, уговорю…

И тетка действительно совершила чудо. Как она уломала суровую Марфу, известную своим крутым нравом, осталось для меня загадкой. Но через два дня, проведенных в лихорадочных хлопотах, я застыла перед треснувшим зеркалом, не веря своим глазам.

На этот раз удача мне и впрямь улыбнулась, у Марфы как раз лежал заказ для жены местного предводителя дворянства, барыни знатной и капризной.

Это изумительное платье было из голубого шелкового штофа с высоким поясом и изящными кружевными манжетами. И раньше я на такой шикарный наряд даже не посмотрела бы…

Барыня, видно, передумала, потребовала другую ткань, пошикарнее. А этот наряд, уже на манекене, остался. И, о чудо — он пришелся мне по фигуре так, будто его шили именно на меня! Марфа, видя это, лишь развела руками.

— Видно, судьба твоя, Настасья такая, меняться. Барыня-то та себя блюдет, тонкая как и ты, прямо тростинка. Платье словно для тебя и кроили! — присоединилась к восторгам тетка, когда увидела меня в новом образе. — Марфе даже не пришлось ничего убирать да ушивать. Хотя, она к такому уже привыкшая, она на Елизавете Дмитриевне руку набила, зная все её причуды.

Я тоже поначалу радовалась, не веря в такую удачу. Но когда был предъявлен счет за платье, у меня потемнело в глазах. Ведь его цена равнялась чуть ли не всем моим скромным сбережениям. Но, несмотря на это, тетка глядела на меня сурово, ожидая моего решения.

Это безумие! Целое состояние за один наряд!

Но потом я представила чистые мостовые Петербурга, высокомерные взгляды столичных дам и Туршинского, одетого по последней моде… Именно эта воображаемая мной картинка и поставила точку в моих сомнениях. И я решилась-таки. Тем более, что портниха и без того пошла мне навстречу, и было бы просто неудобно пойти на попятную.

Отдав деньги, я чувствовала себя одновременно и безумно расточительной, и невероятно счастливой. А надев это платье в день отъезда, я ловила на себе косые укоризненные взгляды работниц нашего приюта. В них прямо так и читалось: «Смотри-ка, как вынарядилась! Графские милости кружат голову-то...»

Но теперь их пересуды волновали меня куда меньше.

Пальцы скользили по гладкой материи, и сердце замирало в предвкушении. Ведь это платье казалось мне не просто одеждой… Это были мои доспехи в битве за жизнь несчастного сироты и... для встречи с новым, неведомым миром.

Несмотря на хлопоты с платьем, на первом месте для меня все же был Феденька и его удобство в поездке. Как-никак больному ребенку предстояло путешествие в поезде, где наверняка гуляли сквозняки, и можно было лишь надеяться на подобие комфорта.

К моему огромному облегчению в этом я ошиблась, потому что граф купил для нас с Федей билеты II класса. Где, как мне сказали, имелись удобные спальные места, и было отопление.

Но я чуть ли не потеряла дар речи, когда на перроне увидела одну из наших приютских нянек — Акулину! И судя по огромному баулу, который сжимала в руках женщина, она ехала в Петербург вместе с нами.

— Ваше сиятельство, зачем вам нужна нянька?! — вырвалось у меня, когда я увидела на перроне Акулину с её багажом.

Граф усмехнулся, поправляя перчатку.

— Ну, уж точно не для моего присмотра, Настасья. Успокойтесь, она приставлена к мальчику. Дорога долгая, а он слаб, ему потребуется постоянный уход. А Акулина женщина опытная.

— Но я-то тогда здесь зачем? — не удержалась я, чувствуя, как в душе закипает обида. — Я и сама прекрасно справлюсь! Я ведь для того и еду, чтобы присматривать за Федей!

— Душенька… — граф произнес это мягко, так, что у меня по спине пробежали волнительные мурашки. — Вы, конечно, образец самоотверженности. Но позвольте мне лучше вас знать, что ждет нас в Петербурге. Ваше попечение о мальчике не ограничится одной только дорогой.

— Я не совсем вас понимаю, ваше сиятельство…

Граф сделал паузу.

— В Петербурге у вас будут… иные обязанности. Мы должны будем посетить кое-какие заведения. Разве можно побывать в северной Пальмире и не увидеть Летний сад, не пройтись по Дворцовой набережной, не посетить Эрмитаж? Это было бы преступлением против хорошего вкуса. А уж с вашим-то врожденным чувством прекрасного — и подавно.

Я слушала его, не веря своим ушам. Какие сады, какие набережные, когда решается судьба ребенка?!

— Ваше сиятельство, я еду не на гулянья! — попыталась возразить я. — Мое место возле Феди!

— Ваше место, милая моя, — перебил он меня уже с легкой холодностью в голосе, — там, где я его определю. Акулина обеспечит мальчику надлежащий уход, а вы… вы должны будете выглядеть соответственно. Вам придется представлять не только себя, но и Мологский сиротский приют. Надеюсь, вы меня понимаете?

Он не стал ждать моего ответа, тут же кивнул Акулине, чтобы та занимала место в вагоне, и предложил мне руку. У меня же подкосились ноги.

Выходит, что я еду в Петербург не столько сиделкой, сколько… его спутницей!

И от одной этой мысли мне стало одновременно и страшно, и сладостно.