Плод пьяного дерева

10 Безопасный маршрут

Чтобы доехать до бабули Марии, нам пришлось искать в газете карту с безопасным маршрутом. Заголовок жирным шрифтом и заглавными буквами гласил: «Безопасный проезд на курорты», но когда папа вырвал страницу с картой, осталась лишь нижняя половина букв. Половинки букв тянулись, как орнамент, а под ними была карта Колумбии, похожая на птицу.

В машине папа сказал, что безопасные маршруты проезда публикуют из-за Пабло Эскобара и его людей – они называли себя «Лос Экстрадитаблес». Это было похоже на название музыкальной группы, и я спросила папу, на каких инструментах они играют, а он ответил, что это не такая группа. «Лос Экстрадитаблес» писали письма в газеты, присылали сообщения на радио и брали на себя ответственность за похищения и взорванные автомобили. Папа сказал, что они боятся лишь одного – сесть в американскую тюрьму, где никто не знал испанского и им бы просто позволили умереть как собакам. Еще папа сказал, что у них был лозунг: «Колумбийская могила лучше американской тюрьмы».

У Кассандры в ухе был один наушник, а второй она держала в руке; из него доносилась тихая рок-музыка. Она объяснила, что Пабло Эскобар – президент вооруженных наркоотрядов; можно подумать, я не знала.

– А ты знала, что он барон?

– А ты знала, что он убивает судей?

Кассандра не ответила, и я вынуждена была замолчать, так как не знала, что еще спросить, а она еще долго кивала, вскинув брови.

Дорога из Боготы петляла между домами с эркерными окнами и мраморными крылечками, потом зазмеилась по холодному болоту Субы, где в лужах скопившейся на полях дождевой воды отражалось небо. В долинах паслись коровы и лошади.

Папа сказал:

– За всю историю нашей страны еще ни в одной газете никогда не публиковали карту безопасного проезда. Ни в одной.

Я видела его лицо в зеркале заднего вида. Папа в спешке покинул месторождение. Утром он сказал маме, что, кажется, его уволили, но он не уверен; еще он сказал, что у него был неиспользованный оплачиваемый отпуск, и за это время, если надо, он найдет новую работу. Сейчас папа, кажется, расслабился, даже погладил свои густые жесткие усы. Но я все равно переживала, что у него, возможно, больше нет работы. Потом я вспомнила, что Петрона надевала мамины тапочки. Наклонилась вперед, к маме и папе, хотела спросить, заметили ли они, что Петрона брала тапочки, уже и рот открыла, а потом поняла: Петрону могут уволить.

Все уставились на меня.

– А мы купили Петроне подарок на Рождество? – выпалила я первое, что пришло в голову.

Папа взглянул на маму.

– О нет, забыли! – воскликнула мама. – Купим ей хорошие духи. Ей должно понравиться.

Я села на место и подумала, что правильно сделала, не сказав про тапки. Вдруг Петрона надела их в последний момент, чтобы выйти в сад и посмотреть, почему горят фары, а в дом никто не заходит? Да, но что она делала вечером у нас дома?

– Зачем ей духи? – спросил папа.

Мама закатила глаза.

– Антонио, ты вообще ничего не понимаешь.

Как бы там ни было, именно Петрона отвезла меня в больницу и сидела со мной, пока мама с Кассандрой ездили на похороны Галана. Если я настучу на нее, родители несправедливо ее осудят.

Мне нравилось внимание, которым меня окружили из-за руки. Теперь все говорили со мной ласково и тихо, как будто боялись, что я разобьюсь.

В школе из-за случившегося в Соаче я тоже попала в центр внимания. И я заготовила две истории. Одну рассказывала учителям; в ней я опускала важные детали, а в конце говорила то, что, как мне казалось, им хотелось услышать: «И в этот момент я поняла, как хрупка человеческая жизнь». Именно такую ерунду учителя всегда подчеркивают, когда мы что-то читаем вслух в классе, а если нас просят написать сочинение, именно такая ерунда гарантирует хорошую оценку.

Вторую версию истории я рассказывала быстро и шепотом, акцентируя каждое второе слово: «Перед тем как послышались выстрелы, оркестр играл меренгу». Рассказывала, конечно же, не учителям, а одноклассникам, окружившим меня в рощице у детской площадки. «В новостях этого не говорили, но Пабло Эскобар был там собственной персоной. Я видела его лицо в свете пламени, вырывавшегося из его собственного автомата!» Послушать меня пришли даже старшеклассники. Теперь незнакомые девчонки угощали меня конфетами, а ребята из нашего класса вызвались писать за меня конспекты на уроках, потому что у меня рука забинтована. В последний день перед нашим отъездом директриса вручила нам с сестрой дипломы на школьном собрании. На моем дипломе было написано «За храбрость», а внизу директриса поставила витиеватую подпись синей ручкой. Спели государственный гимн. Я пела громче всех.

Обе мои истории были ложью, ведь рассказать правду оказалось намного сложнее. А правда заключалась в том, что случилось ужасное. Убили человека.

Рассказала. Не так уж сложно на самом деле.

– А вы знали, что в Ла Виоленсию 28 у нас тоже были безопасные маршруты? – спросил папа.

Мы спустились с высокой горы, на которой стоит Богота, и мама надела большую черную шляпу с полями. На равнине от духоты стало невозможно дышать. Мы умоляли папу включить кондиционер, но тот кричал, что и так слишком много бензина тратится. Мы опустили окна, и ветер больно задул в уши.

Папа нервничал. Он сидел за рулем, то и дело сверялся с маленькой картой из газеты и бормотал себе под нос, куда ехать. Нижняя губа отклеилась от усов, и стали видны его коричневые от кофе зубы; он взглянул на дорогу, и карта в руках затрепетала на ветру.

Мама вздрогнула, как будто она спала и только что проснулась. Приподняла полу шляпы и взглянула на папу. Затем откинулась назад, закинула на приборную доску свои маленькие ножки с красным педикюром и сказала:

– Ты или остановись, Антонио, или смотри на дорогу.

Папа сунул ей карту.

– Нельзя останавливаться, Альма, ты что, дура, что ли?

Но мама не стала ему помогать. Она открыла бардачок, поискала что-то в кармашках на дверцах, затем, повернувшись и встав на коленки, в кармашках за сиденьями. Папа орал. Мама поискала под сиденьем и торжествующе выпрямилась, держа в руках скотч. Этим скотчем она приклеила карту на приборную доску. Папа покачал головой и выдохнул. Откинулся в кресле и включил музыку, а мама вынула из сумочки красный лак для ногтей. Убедившись, что все в порядке, я легла на сиденье и уснула. В лицо бил горячий ветер.

За два дня, что мы провели в дороге, уголки маленькой карты пожелтели и обтрепались на ветру. На остановках я садилась на водительское место и разглядывала карту. Она была черно-белая, папа отксерил ее перед поездкой. Участки, занятые партизанами, были отмечены черным; там были нарисованы человечки разных размеров с винтовками, прижатыми к груди. Человечки были в темных очках и беретах. Два таких человечка стояли в самом центре Колумбии, на выезде из Боготы, а еще один, среднего размера – рядом с Кукутой, на границе с Венесуэлой. Большие человечки с винтовками обитали в Амазонских джунглях и вдоль побережья Тихого океана.

Я провела пальцем по безопасному маршруту из Боготы в Кукуту и прочла вслух названия городов, лежавших на пути: Чиа, Тунха, Пайпа, Малага, Памплона. Маршрут пролегал по восточному шоссе. От него расползались узкие проселочные дороги, закрашенные пунктиром, пунктир означал опасность. Под картой была легенда и предупреждение: «Никогда не сворачивайте на незнакомую дорогу. Вы можете попасть в засаду. Берегите своих родных».

Кассандра грызла ногти. Она сказала, что, если партизаны попытаются ее похитить, она их перехитрит. Ведь она учится лучше всех в классе. Сестра, поерзав на сиденье, важно покачала головой; черные волосы разметались по шоколадным плечам.

– Наш учитель истории говорит, что большинство партизан и четырех классов не окончили, а я уже в пятом. – Ее белые кроссовки поскрипывали на виниловой обивке, а мышцы бедер подергивались.

Я в ужасе вытаращилась в окно. Я-то была в третьем классе.

Должно быть, папа заметил мой испуг и сказал, что, если я хочу помочь, могу высматривать блокпосты, выставленные партизанами. Я кивнула и подумала, что, если замечу блокпост раньше, чем партизаны заметят нас, мы, наверное, успеем убежать. Всматривалась в несущуюся на нас извилистую дорогу и выгибала шею на поворотах, стараясь увидеть, не притаился ли кто за пальмами или большими камнями.

– Даже если что-то случится, – успокоил нас папа, – ваш отец справится с партизанами. Я же рассказывал, как убил удава голыми руками? Как вам такое, девочки? Вы уже не помните, вы были маленькие.

Мы возразили, что помним, но папа все равно рассказал еще раз.

Мы с мамой и Кассандрой шли на пять шагов позади папы, и тут он увидел змею, скользнувшую в кусты. Схватил ее за хвост, вытащил и с размаху ударил удава о дерево.

Правда, мама говорила, что папа первый увидел змею, это так, но убил ее гид. Застрелил из ружья. А папа потом отрубил мачете голову удава, но удав был уже мертвый. На всякий случай, пояснил папа.

Но ни мама, ни папа не рассказывали, как папа повесил мертвую змею на ветку и заставил нас с Кассандрой подойти и потрогать ее. Из всей истории это было единственное, что я запомнила: кожа удава была ребристая и жесткая, с узором из светло-коричневых кружков и темно-коричневых ромбов, и теплая, как пакет с мягким тестом; стоило ее ущипнуть, и она тут же принимала прежнюю форму.

Вечером папа поставил Диомедеса Диаса; гонял без конца одну и ту же кассету. Диомедес Диас пел под аккомпанемент аккордеона, пианино и барабанов, а хор ему подпевал. «Мой первый седой волос», «Душа аккордеона», «Дамский угодник», «Корова и бык», «Ты – королева» и «Виновата сама». Диас нравился только папе. Папа говорил, что ему нужна мужская компания хотя бы на кассете, иначе как справиться с такой змеюкой, как мама.

А я все высматривала блокпосты, но ни на ровных улицах городков, которые мы проезжали, ни в горах, затянутых туманом, ни на отвесных утесах, с которых стекали реки, ни в мокрой траве, растущей из туманного болота, ни на равнинах, где гулял сухой ветер и желтели сорняки, до самого бабушкиного дома в Кукуте, а точнее в Эль-Саладо – «соленом месте», – нам не встретился ни один.