Плод пьяного дерева

8 Галан! Галан! Галан!

Когда мы снова пошли в школу и началась последняя четверть года, я нутром чувствовала: что-то должно случиться. Живот напрягался и трепетал. В школе мне чудился запах крови. Я решила, что у меня идет кровь из носа, и пошла в туалет проверить, но с носом все было хорошо, просто выглядела я бледнее обычного и руки тряслись. Никак не могла понять, откуда запах. На перемене Кассандра похлопала меня по спине и сказала, что я просто волнуюсь накануне встречи с Галаном. Мама везла нас в Соачу 24, где он выступал. Возможно, у меня просто нервы разыгрались, а может, дело было в том, что мы скрывали поездку от папы, ведь он не разрешил бы нам поехать. Кассандра отдала мне свою газировку с сиропом и отвела посмотреть на лошадок, которых охранники держали на школьном дворе. Мы сели у маленькой конюшни под эвкалиптами, и, глядя на жующих траву симпатичных животных, я успокоилась.

Дома мы взяли мамину красную помаду и нарисовали на щеках жирные сердечки, а потом написали «Галан!» большими буквами на ватмане. Кассандра знала, как правильно написать его имя, поэтому писала она, а я закрашивала буквы красным – цветом Либеральной партии. – Соача, – бормотала я себе под нос. – Соача. – Мне нравилось, как звучит это ни на что не похожее слово.

В машине мама, щелкнув ремнем, пристегнулась; мы высадили Петрону на автобусной остановке и поехали дальше. Не верилось, что мы едем на политическую демонстрацию. В машине я подпевала всем песням по радио. Мы были первой машиной в веренице из семи, выехавших из Боготы; видимо, все хотели посмотреть на Галана. На машинах были плакаты, растяжки и наклейки.

Мама пружинила на сиденье и утверждала, что водит лучше всех.

– Я – вожак этой стаи. О, смотрите! – Она снизила скорость. – Чуть было не оторвались от наших «волков».

Ехавшим прямо за нами «волком» был старичок в шляпе и жилете. За ним пристроилась полная машина девчонок; я видела их на поворотах, когда старичка чуть заносило в сторону. Девушка на пассажирском сиденье впереди махала рукой, а у остальных руки свисали из окон. Мне это понравилось, но мама не разрешила мне высунуть руку, пусть я и заспорила, указав на девочек, – как это так, им можно, а мне нет?

В Соачу мы приехали, когда уже стемнело. Город был маленький – всего одна главная улица. Митинг уже начался, мы опоздали, и мама, поспешно припарковавшись, так сильно дернула нас за руки, вытаскивая из машины, что мы забыли свой плакат, а я еле удержалась на ногах. Но мама ничего не замечала. Она шла очень быстро и не замедляла шаг, пока мы не увидели толпу. Кто-то кричал, перегнувшись через перила балконов на втором этаже; другие молча сидели на крылечках.

Вообще-то я не понимала, куда так спешить. Залитая янтарным светом фонарей улица, по которой должен был пройти парад, пока что была пуста. Из динамиков лились звуки сальсы, на тротуарах, скандируя и размахивая маленькими красными флажками, толпились люди; потные взрослые подпрыгивали, танцевали и пихали меня со всех сторон. Услышав барабаны, я решила, что тоже буду прыгать, когда барабанщики пройдут мимо меня. Осмотрелась по сторонам, но ничего не увидела, кроме толпы танцующих, – ни клоунов, ни королев красоты, ни конфетти, ни смешных колпаков. Барабанщиков я тоже не обнаружила.

Мама совсем про нас забыла. Она, как все, прыгала, размахивала колумбийским флагом и кричала:

– Галан! Галан!

– Разве это парад? – спросила я.

Кассандра нахмурилась; красные сердечки на ее щеках тускло мерцали.

– Это политический парад, ты что, не понимаешь? – Сестра, встав на цыпочки, смотрела на «политический парад» через «окошко» между поднятой рукой одного дяди и шляпой стоявшей рядом с ним женщины.

Мы вскарабкались на основание уличного фонаря: оттуда было лучше видно. Мама была рядом. Я крепко схватилась за столб чуть ниже Кассандры и повисла. Держаться было трудно, зато хоть что-то можно было разглядеть. Я разглядела певца с широко открытым ртом, женщину с зелеными веками и мужчину с трубой; потом мимо промчался мальчик, он дудел в волынку и тряс маракасом. – Га-лан, Га-лан! – Мама встряхнула нас за плечи. – Это Галан! Галан! Чула! Кассандра!

Мужчина с поднятой рукой стал подпрыгивать, а женщина сняла шляпу и начала размахивать ею в воздухе, это конечно же мешало смотреть. Проехал белый фургон, и на мгновение я увидела Галана собственной персоной – он стоял на платформе прицепа. Мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Волосы его вздыбились, как от статического электричества. На нем был темно-синий костюм и красный галстук. Он улыбнулся, поднял руку и помахал. А потом так же быстро исчез из виду. За прицепом тянулся длинный белый плакат с надписью «Галана в президенты», его несли какие-то мужчины в костюмах. Мы даже толком не успели понять, что видели, потому что в этот момент толпа ринулась за Галаном и увлекла меня за собой.

– Чула! Чула!

Толпа несла меня, как сильное течение.

– Помогите! Кассандра!

– Эй! Эй! – закричал какой-то парень, сообразив, что случилось, но никто его не слышал.

– Кассандра! – визжала я, а парень крикнул:

– Малышка, лезь по головам!

Он подхватил меня и подбросил, и я взаправду начала карабкаться по головам. Понятное дело, никому это не понравилось, меня стали толкать, и в конце концов я свалилась на тот большой плакат, что тянулся за прицепом; стала загребать ногами и руками по ткани и добралась до своих. Кассандра с мамой так и стояли, вцепившись в фонарный столб. Возможно, уже в другой. Я перевела дух и огляделась, но того парня уже не было видно. Мама держала Кассандру и меня за руки и кричала: «Не отпускайте!», а потом мы все нырнули в толпу, и она нас понесла. Каким-то чудом нас вынесло в сторону, где толпа была реже и между стоявшими оставалось пространство. И вовремя: на сцене объявили, что Галан сейчас начнет выступать.

– Вот он, мама!

Галан подошел к краю сцены, поднял обе руки, приветствуя собравшихся, а другой человек на сцене произнес:

– Вот человек, которого все мы ждали: сеньор Луис Карлос Гал…

Тут послышались выстрелы, и я бросилась на землю. Прямо перед носом была трещина на тротуаре, в янтарном свете фонарей ее было хорошо видно. Я кричала, а все вокруг словно замедлилось, в голове билась мысль: неужели я умру? Потом сквозь выстрелы и крики сотен людей я стала различать слова; сначала они звучали тихо, а потом все громче и быстрее; я четко услышала крик:

– Его убили! Его убили! Сукины дети, они его убили!

Выстрелы стихли. Люди вокруг орали и спасались бегством. Я вцепилась в землю, усыпанную флажками и пустыми бутылками, и звала маму. Потом поднялась, побежала, но сразу поскользнулась, упала, и кто-то наступил мне на руку. Я снова закричала, и вдруг подбежала мама, схватила меня за воротник и протащила по асфальту, содрав мне кожу на ногах. Она взяла меня на руки; Кассандра была рядом с ней; рука, на которую мне наступили, безжизненно повисла и горела.

Dios mio, – повторяла мама. – Dios mio, Dios mio, Dios mio.

Кассандра плакала; люди перепрыгивали через заборы, бежали по переулкам и карабкались по машинам.

Мы добрались до парковки, мама открыла водительскую дверь, затащила нас внутрь, и я не успела опомниться, как мы поехали. Люди запрыгивали на капот нашей машины, пытаясь убежать; мама сигналила и ехала сквозь толпу. Я зажала уши, и рука страшно болела, когда я ею шевелила. Кассандра крепко прижимала меня к себе.

– Да разойдитесь же! – кричала мама. Она заехала на тротуар, свернула за угол, и внезапно мы очутились на пустой улице. Тяжело дыша, мама нажала на газ, и мы на полной скорости покинули Соачу. Мы с сестрой так и сидели, вцепившись друг в друга.

Через некоторое время я поняла, что гор не видно, но я знала, что они там. Мы ехали в полной темноте и молчали, меня пугало мамино молчание. Время от времени фары встречных автомобилей выхватывали из темноты нашу машину, и я видела маму и Кассандру. Мамины виски и верхняя губа блестели от пота, она внимательно смотрела перед собой. Красные сердечки на щеках Кассандры стерлись, и все ее лицо было запачкано красным. Мне казалось, будто мы едем на невидимой машине. Мы были парящими во тьме душами, неслись вверх по невидимой горе.

Может, Галан выжил. А может, его застрелили, и его душа сейчас на пути в далекие дали.

В темноте засветились фары, сдвинулись вправо и погасли. Так я поняла, что мы едем по серпантину.

Через некоторое время мама вспомнила, что и ей надо включить фары. Она уже не казалась такой страшной, и я осмелилась признаться:

– Рука болит.

– Мама, кажется, Чула вывихнула руку, – сказала Кассандра.

– Mierda 25, – ругнулась мама и добавила: – Кассандра, следи, чтобы она не шевелила рукой.

Снова повисло молчание. Впереди тянулись желтые дорожки фар. Они то и дело изгибались, и казалось, их начертила в пустоте невидимая рука Бога. Будто Богу нечем было заняться, он взял фломастер и стал рисовать волнистые и прямые линии.

Мама включила радио, и мы услышали, что в Галана стреляли; он в больнице борется за жизнь. Диктор так и сказал: «Галан в больнице, борется за жизнь».

Я думала, мы заедем в больницу, чтобы мою руку осмотрели, но мама поехала к дому и остановилась на подъездной дорожке. Мотор она не выключила, сидела не шевелясь. Потом наклонилась вперед. Я увидела, что она плачет.

– Мам, ты в порядке?

Мама никогда не плакала. Я не знала, что делать, а Кассандра сказала:

– Все хорошо, мама. Дыши.

Мама попыталась глубоко дышать. Включенные фары бросали зловещий отблеск на первый этаж нашего дома. Раньше такого не было, чтобы Кассандра утешала маму, как будто мама – ребенок, а не наоборот.

Не знаю, долго ли мы так просидели, но вдруг из дома вышла Петрона.

Я оторопела, увидев ее, – разве мы не отвезли девочку на автобусную остановку? Она встала на крыльце, прикрыв глаза рукой. Потом побежала к машине и открыла дверцу с той стороны, где я сидела.

– Сеньора? Девочки? Что случилось?

Моя рука тут же закричала от боли и запульсировала, как сердце.

– Тебе больно, малышка?

Петрона отвела меня в дом. В гостиной горел свет. Она попросила меня пошевелить пальцами, но я не смогла. Я чуть не умерла от боли, когда попробовала пошевелить рукой, а пальцы, хотя я им мысленно приказывала пошевелиться, вообще не слушались. От боли все вокруг казалось странным, а в голове крутились слова диктора: борется за жизнь. Петрона задрала мне свитер, осмотрела мои ноги. На бедре расцвел изумрудный синяк, словно я гнила изнутри. Пальцами ног я тоже не могла пошевелить. Борется за жизнь, гниет изнутри. Петрона ушла и вернулась с нарезанной картошкой, приложила ломтики к синяку и туго обернула мою ногу пленкой.

На улице Кассандра твердила маме, что мне нужно в больницу, мол, у меня не вывих, а перелом. Мама бросилась в гостиную и опустилась рядом со мной на колени.

– Не сломана! – кричала я Петроне, которая тоже повторяла, что рука сломана.

Мама дала мне аспирина и воды и хотела снова усадить нас в машину, но Петрона выхватила у нее ключи.

Мы оторопели.

Мамины брелоки – аметист и золотой цветочек – побрякивали в кулаке Петроны. Та смотрела маме в глаза:

– Простите, сеньора, но в таком состоянии вы не поведете.

Я открыла и снова захлопнула рот. Никто и никогда не смел так разговаривать с мамой. Повернулась к маме, хотела защитить Петрону, сказать, что она еще юна и так хорошо справляется со своими обязанностями, что она пообещает никогда больше не перечить, но, повернувшись к маме, увидела, что та сложила руки, как складывала перед статуями святых в церквах, куда мы крайне редко заходили, – как в молитве. И глаза у нее были на мокром месте.

Петрона положила ключи на каминную полку. Сказала, что поедет в больницу с нами, и отвернулась, чтобы вызвать такси. Глядя, как она крутит диск телефона, я задумалась, а что она, собственно, делала в нашем доме. Посмотрела вниз и увидела, что на ней мамины тапочки.

В больнице мама ни на миг от меня не отходила. Петрона с Кассандрой остались в приемной. Врач сказал, что у меня вывих. Велел не шевелить рукой и забинтовал ее мокрым бинтом. Рука как будто попала в ловушку и по-прежнему пульсировала от боли, но теперь уже внутри облака. Борется за жизнь, гниет изнутри.

– Как ты, Чула, дорогая? – Я кивнула, мол, все хорошо.

Через некоторое время мама сказала:

– Галан умер.

Я знала, что это так, хотя в новостях о его смерти сообщили лишь на следующий день. Борется за жизнь, гниет изнутри. Мама крепко меня обняла, а я вспомнила, как Галан махал с платформы, и подумала, что это были последние секунды его жизни. Он махал на прощание.