Плод пьяного дерева

13 Кто на ужин съел огонь

Бабуля шаркала по дому и выполняла свои обязанности с крайне серьезным видом. Хотя она, похоже, тронулась умом, и все дела в доме делались ее шевелившимися на автомате руками. По утрам свистел чайник, жужжали потолочные вентиляторы, вечерняя картошка бурлила и ворочалась в кастрюле, на кроватях появлялись чистые простыни, а пол никогда не был грязным. Свободное время бабуля проводила на табуретке в магазине. Сжимая ручку, она сидела и поглядывала на входную дверь, а когда кто-то появлялся, записывала в тетрадку долги покупателей. Ее пустые потухшие глаза напоминали безлюдные лунные пейзажи. Лицо опухло и покрылось синяками. На любые вопросы бабуля отвечала одной из четырех поговорок: сегодня густо, завтра пусто; кто на ужин съел огонь, на завтрак будет пить воду; что на потом оставишь, потом и не найдешь; лишь от смерти нет лекарства. Вечером она шла в свою комнату, ложилась на кровать и засыпала без ужина.

От Тики и Мемо не было вестей. Тетя Иньес была взбешена из-за перестрелки и не хотела с нами видеться. Кассандра сказала, что она винит в случившемся нас. Папа с мамой шептались про бабушкины синяки, но когда намеревались ее осмотреть, бабуля не далась. Несколько раз ее порывались затащить к врачу, и всякий раз бабуля кричала и пряталась. Все мы пытались поговорить с ней, но она повторяла все то же самое: сегодня густо, завтра пусто; кто на ужин съел огонь, на завтрак будет пить воду; что на потом оставишь, потом и не найдешь; лишь от смерти нет лекарства.

Мы с Кассандрой шпионили за мамой и папой. Те шептались в ванной. В цементной стене там были вентиляционные отверстия под потолком, мы подвигали кухонный стол, вставали под ними и слышали, как наши родители обсуждают ужасные вещи: что бабуля стала обузой, что из-за ее упрямства и нежелания идти к врачу она может умереть, что она не просто мученица, а ей нравится быть мученицей. Мама сказала: «Пропали деньги из шкатулки. Думаю, она отдала их силам самообороны».

Папа помолчал и произнес: «А мне казалось, она всегда ненавидела силы самообороны». Мама щелкнула языком. «Ну, теперь она сильнее всех ненавидит партизан». Папа вздохнул: «Что ж поделать».

На нас с Кассандрой никто не обращал внимания. Бабулин дом стал похож на корабль без капитана, и мы там кое-что переделали. Переставили вазы, расправили ажурные салфетки, протерли от пыли статуэтки святых. В саду карабкались на манговые деревья, садились на ветки и ели плоды. Кассандра сказала, что я тупая, потому что в тот злополучный день, когда прилетели вертолеты, я сказала, что Тику, Мемо и бабулю «подстрелили». И объяснила, что «стрелять» и «подстрелить» – это разное.

Если кого-то подстрелили, значит, пуля попала, а если стреляли – значит, могла и не попасть.

Мы нашли упаковку бенгальских огней и решили зажечь, все равно ведь пока не собирались праздновать Рождество. Воткнули в землю и подожгли; они загорелись и заискрились. Догорев, палочки стали похожи на длинные тонкие угольки и светились ярко-красным. Мы наклонились посмотреть, и я зажала раскаленный металл между пальцев; не убрала руку, даже когда стало жечь. «Чула!» – воскликнула Кассандра и ударила меня по руке.

На подушечках большого и указательного пальцев остались глубокие красные отметины, и я заплакала. Маму мы не нашли, тогда Кассандра отломила большой кусок бабушкиного алоэ и приложила к ожогам. Потом мы молча сели в гостиной; как только алоэ пересохло, Кассандра отломила новый кусок и приложила к моим ранам.

Я чувствовала свою вину за то, что случилось с бабулей. И расстраивалась из-за того, что тетя Иньес думала, будто мы с Кассандрой почему-то виноваты. Но может, она была права. Мне было невыносимо об этом думать, поэтому я переключилась на Петрону – пыталась понять, почему ей грозит опасность. Придумала историю, что ее отец ограбил наркобарона. У наркобарона были гепарды с бриллиантовыми ошейниками. Так вот, отец Петроны украл ошейник и исчез, а потом прибежали гепарды и окружили дом Петроны. Петрона – девочка смышленая, она разломала на части деревянную лестницу, сделала факелы и раздала членам семьи. Они вышли из дома с пылающими факелами, и гепарды, зашипев, не стали приближаться. А потом разбежались в разные стороны, но Петроне и ее родным с тех пор приходится прятаться.

Папа сидел в гостиной и не замечал нас с Кассандрой. Он поднес к уху маленький радиоприемник: «…возможно, ведутся переговоры. Подробности капитуляции наркобарона пока не ясны…» Тут папа увидел на полу куски алоэ, перевел взгляд на нас с Кассандрой и выключил радио.

– Что стряслось? – спросил он.

Мои глаза налились слезами.

– Папа, включи, пожалуйста, радио. Они имели в виду Пабло Эскобара?

Папа меня не послушал, а у меня вдруг страшно заболело в груди, и словно трубу прорвало: я заплакала и не могла остановиться. Я плакала до красноты и даже не заметила, как рядом оказалась мама, она стояла на коленях и прижимала к моему лбу мокрое полотенце.

– Что ты с ней сделал? Что? – спрашивала она, а папа отвечал:

– Ничего, мамочка, она просто заплакала.

Папа отнес меня в кровать, я лежала и всхлипывала, слез больше не осталось – одни только звуки.

Кассандра села рядом и объяснила, что у меня психологическая травма, в этом все дело, – так мама с папой сказали, она слышала.

– Еще они сказали, что найдут психолога и тот будет заниматься с тобой про боно 34.

– Что значит «про боно»?

– Наверняка что-то ужасное, – ответила Кассандра.

Еще психолога мне не хватало… В школе была одна дама вроде психолога, и нам всем приходилось ходить к ней раз в год по приказу директора; ее называли «консультантом», а после приходилось идти еще и к священнику. Меня отправили к ней после убийства Галана. Она попросила меня сделать фигуру из кубиков; потом я смотрела на чернильные пятна и рисовала свою семью. Мне совсем не понравилось.

Я села на кровати, вытерла щеки, убрала волосы за уши и утерла нос.

– Со мной все в порядке, видишь? – сказала я.

Кассандра присмотрелась. Прищурилась.

– Ну, может быть. Посмотрим. Я буду за тобой приглядывать.

Я встала и потянулась. Чтобы меня не повели к бесплатному психологу, надо вести себя безразлично. Когда в следующий раз речь зайдет о Пабло Эскобаре, притворюсь, что мне на него плевать.

Мы пошли играть, но я все еще думала о Петроне и о гепардах. Пинали мяч, бегали в догонялки, били пустые бутылки от колы об стенку, и все это время у меня крепло чувство вины из-за того, что со мной не случилось ничего плохого. Вина въедалась в кожу, в легкие, и вот посреди ночи я проснулась и позвонила домой – мне захотелось услышать голос Петроны. Та ответила; я собиралась рассказать ей о бабуле и вертолетах, расспросить о гепардах, но вместо этого спросила, что нового в телесериале «Кальмар». В «Кальмаре» рассказывалось о деревне Консоласьон-де-Киригай, где не работали компасы, тонули корабли, являлись миражи, а у всех, кто приезжал туда, появлялось второе «я». Британский капитан Лонгфелло приехал туда искать клад, а его помощник Алехандро разыскивал пропавшую сестру. Алехандро носил очки и костюм, но когда надевал бандану, становился Эль Гуахиро, супергероем, сражавшимся с пиратом по имени капитан Ольвидо; тот тоже искал клад, а когда не носил пиратский костюм, превращался в обычного милого старика по имени Артемио. И все они дрались за любовь Клараманты, неприступной дамы в кудряшках.

– Клараманта разозлилась на Алехандро и ускакала на лошади. Ну и дура, потому что ясно же, им суждено быть вместе. Потом капитан Лонгфелло чуть не нашел заколдованный медальон, но все же не нашел. А потом… дай вспомню…

Так приятно было слушать голос Петроны, пока все спали. Дома у бабули было тихо и темно, я лежала на диване, а в ушах звенел смех Петроны. Хорошо, что я одна знаю, что она у нас дома; никто другой не понял бы этого. Слушала ее пересказ «Кальмара», и мне передавалось ее напряжение оттого, что она пряталась.

Потом Петрона сказала:

– Не понимаю, как это Клараманта не видит, что Алехандро и Эль Гуахиро – один и тот же человек, да, детка? – А может, мне это послышалось.

Я стала звонить ей каждую ночь. Однажды она пропустила серию «Кальмара».

– Кончились запасы, а ты же знаешь, детка, нельзя, чтобы соседи меня видели; они все расскажут твоей маме. Поэтому я вышла из дома в ночи и ждала, пока откроется лавка; купила риса и консервов, а потом опять пришлось ждать, пока стемнеет и я смогу пролезть мимо охраны и проскользнуть в дом. Поэтому и пропустила последнюю серию. Но может, ее будут в выходные повторять, и тогда расскажу, что там было.

Мы помолчали немножко, а потом Петрона произнесла:

– Спасибо, что не выдала меня, детка. Не знаю, что бы я делала, если бы не…

– Не благодари, я рада, что с тобой все в порядке.

Я всегда прерывала Петрону, когда та начинала меня благодарить, как будто мне было неловко, но на самом деле мне было приятно ощущать ответственность, знать, что я по-своему забочусь о Петроне и кое-какие вещи известны только мне одной.

Я заметила, что прежде молчаливая Петрона в последнее время стала очень разговорчивой, и, глядя на сидевшую в полумраке бабулю, заподозрила неладное. Кажется, бабуля заболела тем же недугом, что когда-то забрал голос у Петроны. Я должна была разрушить это проклятие, но я всего лишь ребенок, а взрослые ничем помочь не могли. Бабуля могла бы сама справиться со своей болезнью, рассудила я, но она позволила молчанию одержать верх. Возможно, мама с папой были правы, возможно, она и правда наслаждалась ролью мученицы, но бабуля стала настолько отстраненной, что казалась мне овощем. От злости на нее я кривила рот. Поскольку теперь никто не мог меня остановить (бабуля-то все время молчала), я отодвигала обтрепанную занавеску и заходила в лавку. Там я смотрела на бабулины товары и тихо ненавидела их. Стопки блокнотов, черные и красные ручки, мыло, стеклянные шарики, карандаши, ластики, точилки, ароматические палочки, упаковки салфеток, одеколоны, шампуни, кондиционеры, белые и черные шнурки, катушки белых ниток, свечи в сморщенной вощеной бумаге с изображением Девы Марии, кукурузная мука, яйца. Я схватила с полки пузырек цветного стекла с надписью «УДАЧА» и спрятала в ладони. Украла красные ручки (и закопала у курятника), пузырек одеколона (вылила одеколон в унитаз и смыла), черные шнурки (закинула на дерево), кукурузную муку (смешала с грязью), шампунь (смешала с кормом для кур).

Бабуля ничего не сказала.

Пузырек с надписью «УДАЧА» я оставила себе. Повертела в руках – внутри плескалась жидкая удача. Папе я сказала, что взяла пузырек еще в начале каникул, а он ответил, что ему придется заплатить за него бабуле. Поняв, что меня не будут ругать, я попросила папу прикрепить к пузырьку веревочку, чтобы повесить на шею. А потом пошла выдвигать ящики по всему дому в поисках еще чего-нибудь, что можно было бы украсть, но нашла лишь старый мусор: выгоревшие карты, записки, почерневшие старые монеты. Пузырек болтался на веревочке и ударял меня по груди.

Мама объяснила, что удача человека зависит от года, месяца, дня и часа, когда тот появился на свет, и никак не может взяться из пузырька. Некоторые рождаются под счастливой звездой. Она сложила какие-то числа на калькуляторе и нажала «равно». На экранчике высветилось число; оно и было для меня счастливым. Мама сказала, что это нумерология, наука о числах. Бабулино счастливое число высчитать было нельзя, так как она не знала дня своего рождения. Она родилась в Чоко на банановой плантации, а ее мать не умела читать и писать. Свои числа я запомнила. Четыре, три и четыре. В сумме – одиннадцать.

Это и было счастливое число – его уже не надо было разделять, а потом складывать один и один. Кассандра помогла высчитать числа Петроны. Три, три и семь почему-то складывались в итоговое число четыре, но мы не знали, что это значит.

Однажды ночью мы с Кассандрой залезли на крышу бабулиного дома. Считать звезды было запрещено: бабуля говорила, что, если случайно посчитать вместе с другими звезду, под которой родился, тут же умрешь. Но звезд было так много – как узнать, какая из них твоя? На всякий случай я всегда пропускала созвездия, казавшиеся знакомыми: что, если это правда, что, если я правда умру? Бабуля говорила маме, что иногда судьба прописана на небе, а иногда все решает случай. Сама она научилась предсказывать судьбу по звездам от матери, а та научилась у своей прабабки, ткачихи из племени сикуани.

Но теперь бабуля стала плохо видеть и больше не могла спрашивать совета у звезд, да и к тому же превратилась в овощ.

Я считала мерцающие огоньки на небе – раз, два, три, четыре…

Почему я чувствовала себя виноватой? Четырнадцать, пятнадцать…

Я постоянно ощущала за собой вину – но почему? Двадцать шесть, двадцать семь…

Петрона всегда мгновенно брала трубку – в какой же комнате она спит? Если в своей, за крытым внутренним двориком, она успела бы взять трубку лишь после третьего или четвертого гудка. Но она отвечала быстро, как мама. Наверное, спит на диване в гостиной. Пятьдесят…

Я сказала Кассандре, что лучше всего считать звезды так: сначала посчитать все в одной кучке, потом посмотреть, сколько всего вокруг кучек, и умножить. Но у Кассандры был свой метод: она просто смотрела на все звезды сразу и прикидывала примерное количество.

– Допустим, всего на небе… миллиард миллиардов звезд, – сказала она и широко раскинула руки.

Утром после того, как мы считали звезды, случилось ужасное. Кассандра позвала на помощь; мы выбежали во двор и увидели, что все бабулины куры валяются мертвые, а вокруг кружат мухи. Черные мухи залетали им в клювы и больше не вылетали. Из клювов текла белая пена. Я бросилась бежать. На тропинке меня вырвало. Подошла мама и подержала меня за волосы. Помогла умыться на кухне. У меня дрожали руки. Она спросила, знаю ли я, что случилось с курами, и я ответила, что да, знаю: мы с Кассандрой вчера ночью не спали и считали звезды. И наверное, посчитали звезды, под которыми родились эти куры.

Мама удивленно вскинула брови, затем опустила, задумалась, и тогда-то я призналась, что чувствую себя виноватой… чувствую себя виноватой и думаю: все случилось потому, что в день, когда прилетели вертолеты, бабуля взяла с собой Тику и Мемо, а не меня.

Тогда мама обняла меня и сказала, что я тут ни при чем, а бабуля, Тика, Мемо и вертолеты просто оказались в том месте одновременно, потому что так было предначертано, – ей об этом звезды сказали. Я спросила, что сказали мои звезды, но мама велела никогда об этом не спрашивать. Мол, кое о чем лучше не знать.

Папа поехал покупать бабуле новых кур, а мама двигала стульчик и садилась рядом с бабулей там, где та сидела: в лавке, в саду, в спальне, на кухне. После того как я призналась маме, что чувствую себя виноватой, на сердце полегчало, и я решила рассказать кое о чем Кассандре. Та сидела над муравейником и задумчиво посыпала песком муравьиный ход. Она была похожа на бога в облике ребенка, наславшего великую катастрофу на муравьев, своих подданных. Я села рядом и выпалила:

– Пока вы с мамой ездили на похороны Галана, я познакомилась с парнем Петроны.

От удивления Кассандра разжала кулак, и муравейник накрыла песчаная лавина.

– Что?

– Ну да. Они пытались меня одурачить, сказали, что этот парень пришел менять ковролин, но я же не вчера родилась.

– Чула, ты серьезно? – Сестра встряхнула головой. – Это правда? Значит, Петрона впустила в наш дом чужого?

Я опустила голову и увидела муравьев, которые были снаружи в момент схода лавины и теперь в отчаянии бегали по кругу, пытаясь отыскать вход в муравейник.

– Кассандра, никакой он не чужой. Он – Ромео, а наша Петрона – Джульетта, они могут встречаться только тайно, это же романтично, понимаешь?

– А он писал ей записки?

Кассандра помешалась на записках. В школе был мальчик по имени Камило, и я доподлинно знала, что моя сестра втайне передавала ему записки. Однажды я заглянула в ее рюкзак и нашла там целую кучу записок, только они были не любовные; в них не говорилось «ты мне нравишься» или «я по тебе скучаю». Там были нарисованы кометы и страшные природные катаклизмы, в которых всегда умирал кто-то из наших учителей – тонул или погибал другой ужасной смертью.

Я соврала и ответила, что парень Петроны передавал ей записку, и еще раз сравнила их с Ромео и Джульеттой.

Кассандра кивнула с закрытыми глазами – значит, поняла.

Мы обожали фильм «Ромео и Джульетта». У папы была видеокассета, и мы с Кассандрой ставили ее всякий раз, когда хотелось хорошенько всплакнуть. Мы обожали плакать – не тихонько-вежливо, а так, чтобы слезы катились по щекам, со стенаниями и валянием по полу. Садились на пол с одеялами, попкорном и коробкой бумажных салфеток. Монах казался мне дохлой мошкой, и, когда он появлялся на экране, я тихонько жужжала, а Кассандра смеялась. Я не сомневалась, что монах нарочно уморил Ромео и Джульетту – такой уж он был человек. Не удивлюсь, если он все это спланировал, чтобы преподать Монтекки и Капулетти тупой урок морали: люби ближнего больше, чем себя самого, и всякая такая чушь.

По ночам папа с мамой шептались в кровати. Думали, мы с Кассандрой спим, но мы лежали головой к изножью кровати и слушали. От папиных ног пахло перечной мятой. Мама нервно покачивала ногой.

Говорят, партизаны уходят. Через несколько дней уйдут и военные. Надо уезжать.

Мы не можем уехать, кто позаботится о маме?

Твоя мать способна сама о себе позаботиться. У тебя есть дочери, Альма; кто важнее – они или мать?

У меня была мать до того, как я родила, Антонио. Почему нельзя взять ее с собой в Боготу?

Она не хочет уезжать. Тут уж ничего не поделать.

В темноте я почувствовала, как папа повернулся на другой бок, и шепот стих. Я пыталась не спать – вдруг что-нибудь случится, – но качающаяся мамина нога убаюкала меня, и я уснула… И, как мне показалось, уже через секунду проснулась от бабушкиного крика. Мы побежали к ней, включили свет и увидели, что бабушка лежит на полу, завернувшись в одеяло. Мама истерически кричала:

– В чем дело, мама? Что случилось? Плохой сон?

И тут мы увидели бабушкину спину.

Через разрез ночнушки было видно, что кожа на ее спине сплошь утыкана кактусовыми колючками. Бабуля была похожа на дикобраза. Папа завопил, что принесет спирт, а бабуля застонала и поползла по полу. Ее ноги тоже были утыканы колючками, и я выбежала из комнаты.

В туалете из меня вышло все: страх, вода, еда, желчь и вина. Я легла, прижавшись лбом к кафельному полу. Целый час мы слушали бабулин плач, а потом пришел врач в белом халате с черной сумкой, и дверь в бабулину комнату захлопнули. Наступила тишина, и папа сказал, что ей, верно, ввели успокоительное.

Врач вышел и сказал папе, что со дня перестрелки бабуля была в шоке и, видимо, поэтому ничего не чувствовала вплоть до сегодняшнего дня.

– Не понимаю, – сказала Кассандра.

– Психика – удивительная штука. – Врач взглянул на часы.

Мы сидели тихо. Папа поговорил с врачом один на один. Когда тот ушел, мама позвонила всем тетушкам и дядюшкам. Все хотели помочь, кроме тети Иньес. Та закричала в трубку:

– Вот и хорошо! Надеюсь, это научит вас думать, прежде чем делать глупости!

Из соседнего города Ла-Плайя приехала тетя Кармен. Она была в разводе и оставила детей с соседкой, но привезла с собой маленькую брехливую собачку. Между городками был всего час езды, и мы не успели оглянуться, как ее собачка облаяла нас и стала бегать за нами по пятам, а тетя Кармен приторно заворковала над нами с Кассандрой:

– Любимые мои! Кассандра, сколько у тебя парней? Только не говори, что один. Не клади все яйца в одну корзину; одно разобьется, останутся другие, поняла? – Она начесала волосы, и те распушились на три сантиметра над головой. – Слышала, Чула? Запомни, это очень важно. А как учеба, девочки? Надеюсь, в дневниках одни пятерки? – Она заговорила тише: – Как бабушка?

Бабуле вкололи лошадиную дозу обезболивающих, и та думала, что уплыла в круиз, хотя никогда не видела океан. Я отказалась заходить к ней в комнату, но тетя Кармен меня заставила. Мы вошли в темную комнату, и она крепко схватила меня за руку.

– Пусть бабушка тебя увидит, ей полезно, – сказала она, хотя я видела, что бабуля лежит с закрытыми глазами. Ее тело под простынями распухло. Мама отжала маленькое полотенце над тазиком с водой и положила бабуле на лоб.

Никто не знал, что говорить, и папа ляпнул первое попавшееся.

– Смотрели вчера футбол? – сказал он, вытер руки о штаны и добавил, что не знает, зачем это спросил, ведь футбольный матч вчера отменили, потому что Пабло Эскобар взорвал самолет, а его обломки и части тел посыпались с неба на Соачу, где должен был состояться матч. – Да, матч отменили, – повторил он, а тетя Кармен скривилась:

– Антонио, сейчас не время и не место.

А я подумала, что именно в Соаче застрелили Галана, и приготовилась заплакать, но тут вспомнила, что нужно во что бы то ни стало избежать визита к бесплатному психологу, а для этого я не должна показывать эмоции.

Я перестала хмуриться и начала считать про себя. Досчитала до шестидесяти, потом начала заново.

На третьем круге бабуля резко села в кровати и вытянула руку. Этот момент длился всего мгновение, но отпечатался в моей памяти: кожа на ее руке была покрыта выпуклыми ссадинами, груди свисали до живота и напоминали сдувшиеся шарики. Потом она снова упала на подушку и уснула. Видимо, врач именно это имел в виду, говоря, что психика – удивительная штука. Петрона, наевшись плодов Пьяного дерева, вообразила, что потеряла в кровати миску с супом, а бабуля приняла лекарство и решила, что поплыла в круиз. А удивительным было то, что воображаемая реальность была намного приятней болезненной реальности настоящего.

Я закрыла глаза и заплакала так тихо, что никто не заметил. Я страшно устала. Подумала об океане, который представляла бабушка: вода в нем была спокойной и прозрачной, как вода пресноводных водоемов, которые она видела; ее корабль легко скользил по ровной как стекло поверхности, как кубик льда по столу, а в глубине плавали диковинные животные и длинные змеи.

Я отравила кур.

Я что, сказала это вслух?

Я огляделась. Все таращились на меня. Ого, а я и не знала, что мое тело умеет разговаривать без моего участия.

Мама взглянула на меня сверху вниз.

– Чула, что ты сказала?

Мне стало стыдно оттого, что все молчат, и я заговорила:

– Я не знала. Откуда мне было знать?

Тут мама схватила меня за волосы, выволокла прочь из спальни и швырнула об стенку.

– Ты что, из ума выжила?

Я стала кричать, чтобы она меня отпустила, Кассандра бросилась мне на помощь, но мама нас обеих схватила за волосы.

– Мама, пусти! – визжала Кассандра. – Что ты творишь? Я же не трогала кур! Отпусти меня!

Мама затащила нас в ванную, и там мы прижались к стене, а мама стала обливать нас холодной водой из ведра. Мы плакали, жались в угол и кричали от холода. Я закрыла голову руками.

Аврора сказала, что у них все хорошо, а мне лучше пока не возвращаться: Мами еще сердится. Я же хотела увидеться с родными. Воробей сказал, что денег на автобус нет. Мы обнимались на диване в гостиной. Я знаю, как тебя развеселить, сказал он. Давай позовем друзей. Я ответила, что это неуважение по отношению к Сантьяго. Мне все чаще снилась Чула, смотревшая на меня с большой высоты. Иногда при этом я лежала на траве как приклеенная, иногда на горящих камнях. А однажды во сне я услышала, как сеньора велела мне встать.

Всего на час, попросил Воробей. Хочу познакомить друзей со своей будущей женой. Из-за того что он назвал меня будущей женой, я согласилась.

Мы пригласили Летисию, а она привела парней, которых знал Воробей, но сама я их никогда не видела. С помощью Летисии они пролезли в дыру в заборе в парке. На них были кофты с капюшонами и чистые джинсы – выглядели они как ребята из этого района. Я раздвинула шторы в спальне сеньоры и помахала гостям, что можно заходить, когда услышала: соседка включила душ.

Я обрадовалась, увидев Летисию. Мы взялись за руки, и она познакомила меня с парнями, которых, оказывается, и сама раньше не знала. Она показывала на них пальцем и говорила: это Ла Пульга, это Ла Уна, а это – Эль Алакран. Все правильно? Парни откинули капюшоны и пожали мою руку с таким достоинством и такой сердечностью, что я не стала смеяться над их прозвищами: Блоха, Гвоздь, Скорпион. Глядя на этих чисто выбритых надушенных ребят, я улыбнулась. Те тоже улыбались и не шевелились, и тут я поняла, что они ждут, пока я приглашу их сесть. Прошу, располагайтесь, выпалила я; Воробей обнял друзей по очереди, и они сели. Я стеснялась и увела Летисию на кухню, где заварила чай и разложила крекеры на тарелке, как делала сеньора. На кухне Летисия улыбнулась, уткнувшись подбородком в грудь. Вы уже… Я ткнула ее локтем: Летисия! Она задвигала бровями. Я захихикала и призналась, что да. А ты… Я закрыла глаза рукой, засмеялась. Значит, вы это сделали! Она улыбалась до ушей. Потом вдруг закусила губу. А как у вас с деньгами? Я заколебалась, не зная, что ответить. Она коснулась моей щеки. Если захочешь снова заняться конвертами, просто скажи. Она слегка сжала мой подбородок между большим и указательным пальцами. Ты такая красивая, Петрона. Я рада за вас с Воробьем.

Мы пошли в гостиную к ребятам. Я несла поднос с чаем и закусками, но пришлось быстро отставить его в сторону. Они кричали и улюлюкали, играя в домино, повсюду стояли открытые бутылки пива, и я упала на четвереньки, умоляя их говорить тише, а потом принялась вытирать подолом платья пивную пену – кто-то пролил пиво на ковер. И тут тот, кого называли Блохой, округлил свои карамельные глаза и усмехнулся: Брат, да она, поди, не знает, что мы непобедимы.