Плод пьяного дерева

28 Дом-призрак

Соседи пришли на рассвете. Они изучали наш дом, принюхивались, как на блошином рынке. Принесли с собой большие пакеты и глубокие плетеные корзины. С оценивающим видом включали и выключали настольные лампы, сдували пыль с папиных пластинок, разворачивали наш ковер с сикуанским узором, приподнимали висевшие на стене картины и проверяли подлинность маминых фарфоровых чашек. Женщины на кухне спорили из-за маминых кастрюль из нержавейки.

Какая-то женщина бросила маме деньги и забрала стопку папиных книг. Я успела прочесть надписи на корешках: «Тысяча и одна ночь», «Двадцать любовных стихов и одна песнь отчаяния», «Дневники мотоциклиста», сочинения Платона. Мама наклонилась и подняла свернутые рулончиком купюры с пола, как будто сама их и уронила. Соседи смотрели на нас свысока, потому что в их глазах мы опозорились, а еще потому, что их давнее мнение о нас наконец-то подтвердилось. Они же знали, что мама выросла в инвасьоне и в нас течет индейская кровь, знали и всегда догадывались, что мы недостойны этого приличного района.

Мы с Кассандрой сидели на диване в гостиной и смотрели, как соседи растаскивают наши вещи, складывают в кучи и велят детям их охранять. «Смотри, чтобы никто ничего не взял из этой кучи», – говорили они. Дети – те самые, которые на детской площадке делали вид, будто нас не существует, – теперь делали вид, что нас не существует в нашем собственном доме. Они смотрели сквозь нас на толпу взрослых, выхватывали друг у друга вещи из-под носа и прятали под мышки.

Один мужчина повесил на руку наш зонтик и указал на картину с изображением шторма.

– Хорошо будет смотреться в коридоре, – сказал он.

– Это уродство? – откликнулась его жена, державшая под мышкой свернутые мамины индейские гобелены. – Ладно, давай спросим цену, – уступила она.

Заглянули Иса и Лала. Они выглядели точно так же, как и я, – уныло. Сказали, что их родители разводятся и они тоже уезжают: их отправляют жить к бабушке.

– Что же случилось? – спросила я.

Иса нахмурилась. Лала пожала плечами. О нашем папе они не спрашивали, и я догадалась, что так и надо вести себя с теми, кого любишь. Надо просто молча быть рядом.

Близнецы сидели и молчали, пока женщины спускались с лестницы с коробками, полными наших с Кассандрой игрушек. Потом мы обнялись. Удачи вам, живите счастливо, сказали мы. Увидимся. Мы еще не понимали, что прощались навсегда.

Зашла Ла Солтера посмотреть, что можно у нас купить. Встала на пороге и торжествующе просияла, увидев нас на диване в гостиной.

– Бедняжки, – сказала она, – такие маленькие, а уже вкусили горя. – Она щелкнула языком и расширила глаза, точно вспомнила о чем-то. Посмотрела вниз и погладила диван. – Неплохо, – сказала она, – вставайте, девочки. Сядьте-ка на лестнице, чтобы не пачкать мебель.

Кассандра потянула меня за рукав и усадила на лестнице, а мне пришлось прикусить язык, чтобы не ответить грубостью. Сестра позвала маму, чтобы та назначила цену на диван, который явно приглянулся Ла Солтере. Глядя на исчезающие приметы нашей жизни, я считала до ста. Ла Солтера направилась к выходу, взглянула на меня и отвесила театральный поклон, затем развернулась на каблуках. Словно паря над землей, она вышла за дверь, касаясь белых заостренных кончиков ушей. Позже пришли мужчины и вынесли мебель.

– Неужели теперь все наши вещи будут в чужих домах? – шепнула я Кассандре. Пустой дом казался холодным. Мы как будто умерли.

Наш дом стал как хижина Петроны, он тоже был разрушен и опустел, но мы хотя бы на этом заработали.

В пять часов вечера мама продала машину. Я не могла понять, как же мы сумеем сбежать без машины. Опустились сумерки, и грузчики унесли немногие оставшиеся вещи. Дом полностью опустел.

На первом этаже остались всего три предмета, которые по-прежнему нам принадлежали. Амулет из четырех листиков алоэ, связанных вместе; он висел над дверью и кружился, хотя ветра не было. Эти листики должны были впитывать плохую энергию, проникавшую в дом, но, видимо, все это время они провисели бесполезно, хотя и не сгнили, а просто высохли.

Вторым предметом был маленький телевизор, который я предусмотрительно спрятала в ванной у Петроны. Я притащила его обратно в гостиную и включила. Не знаю, заметила ли мама его отсутствие или ей было все равно, но она не стала кричать на меня за то, что я его утаила. Репортеры по-прежнему рассказывали про Пабло Эскобара и теперь говорили, что с такими деньгами, как у него, он, скорее всего, полностью изменил свою внешность. Показали возможные варианты; каждый портрет задерживался на экране на несколько минут. Эскобар с усами и без усов, с бритой головой, после операции по изменению формы носа, с длинной бородой, после операции по изменению формы подбородка, с похудевшими щеками и подтянутыми скулами. Я сидела перед телевизором и запоминала черно-белые черты: морщинки-скобки у рта, толстый нос, опущенные уголки глаз, похожие на запятые и смотревшие друг на друга с двух сторон, как быки, приготовившиеся к бою. И только сами глаза-бусинки цвета траурного катафалка оставались одинаковыми на всех портретах. Глаза Пабло Эскобара.

Я спросила Кассандру:

– А может Пабло Эскобар изменить глаза?

– Пабло Эскобар? – ответила она. – Пабло Эскобар может все.

Третьим предметом, который у нас остался, был телефон. Мама поставила его в свою комнату, и он звонил не переставая. Она взяла трубку, затихла, часто задышала и стала слушать звонившего. Крутила ногой, и провод намотался на ее пальцы.

Я вспомнила, что у папы в бумажнике хранились наши маленькие фотографии, и он мог увидеть нас в любой момент – надо просто открыть бумажник. Если его тело найдут, найдут и наши фотографии – найдут и поймут, что у покойника было двое детей. Наши фотки лежали за прозрачным пластиком в отделении для водительских прав. Мама сняла нас в парке, когда мне было семь, а Кассандре девять. Кассандра была без очков. Удивительно, как мы с ней тогда были похожи. Могли бы сойти за близнецов, если бы не небольшие отличия: у меня были более кустистые брови и тонкие губы, а у Кассандры кожа светлее и лоб выше.

Однажды папа сказал, что он так часто показывал наши фотографии коллегам, что те наверняка узнали бы нас, если б встретили на улице. Он показывал наши фотки всем, кого встречал: лифтеру, охранникам, продавцу в продуктовом магазине. И все видели, как он нас любит, как ласково проводит пальцем по нашим лицам на портретах; глаза его затуманивались от нежности, и он говорил: Mis nińas 51.

За твердым собственническим гулким Mis следовало ласковое воздушное ńasss, произнесенное с придыханием, и долгий s тянулся следом, как хвост длинной змеи.

– Хочу показать вам mis nińas.

Любимые мои, мои пиратки, мои принцессы.

Я знала, что наши фотографии из альбома забрала Петрона. Забрала, чтобы отдать бандитам. Где сейчас эти портреты? В мозолистых руках бородача, а может, похоронены вместе с Петроной.

Я села в саду и стала смотреть, как ветер распахивает калитку. В любую минуту папа мог свернуть за угол, пройти мимо сосен и наконец вернуться домой. Наконец.

Я запела песенку, которой научила нас мама:

Папа зайдет во двор, спустится по каменным ступенькам и посмотрит наверх. Но вернется он уже другим и прежним никогда не станет.

Хотя Пабло Эскобар был в бегах, он дал интервью по радио. Отрывки из интервью передали в новостях. Он позвонил из неизвестного места. Телеэкран стал черным, и я услышала голос радиоведущего.

– Что для вас жизнь?

Раздался голос Пабло Эскобара:

– Отрезок времени, полный приятных и неприятных сюрпризов.

Меня удивил его спокойный скучающий тон. Мне-то всегда казалось, что, когда человек вроде Пабло Эскобара говорит, гром гремит, звучит дьявольский хохот и в отдалении раздается звон литавр. Но нет, говорил он со скучающим безразличием человека, которому нечем заняться: моргнув от удивления, я даже представила, как он лежит в гамаке и сжимает в ладони мячик-антистресс.

– Вы когда-нибудь боялись смерти?

– Я никогда не думаю о смерти.

Я вскинула брови: ответ Эскобара меня впечатлил. Сама я думала о смерти постоянно.

– А во время побега из тюрьмы вы думали о смерти? – продолжал радиоведущий.

– Во время побега я думал о жизни. О детях, семье, обо всех людях, которые от меня зависят.

– У вас бурный темперамент? Вы гордец?

– Знакомые говорят, что у меня хорошее чувство юмора, и я всегда улыбаюсь, даже в трудную минуту. А еще я всегда пою в ду́ше.

Тут я вконец опешила. И какую песню он, интересно, пел в ду́ше?

Интервью закончилось, диктор перешел к следующей теме и стал рассказывать про победительницу конкурса красоты.

Теперь я целыми днями слушала радио. Часы то пролетали быстро, то тянулись невыносимо медленно, провисали и натягивались как струны. Я смотрела на черную калитку в саду. Ветер распахивал ее, и та скорбно скрипела. Мне становилось дурно, когда я представляла папино возвращение. Я не хотела думать о том, что казалось невозможным. Лучше уж представлять худшее. Телефон трезвонил весь день, четыре листика алоэ кружились над дверью. Эскобар был прав: жизнь была отрезком времени, полным приятных и неприятных сюрпризов.

Между грезами мне в лицо сыпали белый порошок. «Вот как мы поступаем с предателями», – сказал кто-то. Я видела лицо Авроры. Та стояла на солнцепеке на холме, поросшем подсолнухами. Она смеялась; ее щеки разрумянились. Она прилегла в подсолнухах и крикнула: Петрона! Я здесь! Я ложусь спать. Я пошла ее искать и не нашла. Ее и след простыл.

Мужчины толкались у меня между ног.

Кажется, это было во сне.

Воробей держал меня за руку. Мы поднялись на вершину Холмов. Он пристально посмотрел на меня и сказал: нельзя быть такой красивой, Петрона. Все это уже было. Я словно смотрела кино. Его друзья, которых я прежде считала опасными, нам улыбались. Смотрите-ка на неразлучников, говорили они, как хорошо они смотрятся вместе.

Воробей отмахнулся от них, как от назойливых детишек, и они повернулись в другую сторону, смеясь и продолжая нас дразнить. Когда я была с Воробьем, я их не боялась.

Воробей отряхнул камень, прежде чем я села, чтобы я не испачкалась. Я рассмеялась – можно подумать, он забыл, где мы живем. Мы почти не говорили. Любовались панорамой Боготы. Вдали высились горы, такие высокие и голубые, что город терялся в их тени.

Воробей достал из кармана платок, развернул и показал мне маленький зеленый камушек. Камушек напоминал стекло, но Воробей положил его на мою ладонь и сказал, что это изумруд, такой же драгоценный, как и я. Соглашусь ли я стать его девушкой?

Я взглянула на Воробья и улыбнулась. Ответила согласием. Его лицо потеплело, затем снова стало серьезным. Все это мне снилось. Где мое тело? – подумало «я», обитавшее в моей голове, а я из сна тем временем не знала, куда деть камушек. Воробей достал маленькую круглую таблетницу. Та была прозрачной, и в ней лежала ватка. Он отвинтил крышку, положил изумруд на ватку и сказал, что так я смогу всегда им любоваться.

Я встряхнула маленький изумруд в коробочке, но тот не шелохнулся, зажатый между ваткой и крышкой. Я из сна произнесла: Летисия увидит и с ума сойдет. «Я» в моей голове прошептало: сосредоточься, и сможешь открыть глаза.

Воробей сказал: не смей показывать его Летисии.

Я из сна объясняла Воробью, что Летисия мне как сестра; когда я начала работать у Сантьяго, мне было очень одиноко, а она увидела меня в Холмах, узнала и угостила сигаретой.

А потом мы вместе прогулялись по району, где жили Сантьяго. Летисия спросила, какие они, мои хозяева, и сказала, что своих терпеть не может. И специально прихорашивается и расхаживает перед хозяином, чтобы эта cancreca 53, его жена, которая строит из себя герцогиню, бесилась. Потом, поняв, что мне можно доверять, она рассказала, что сообщила партизанам номера хозяйских банковских счетов и их адрес. Я тоже могла это сделать и получить дополнительный заработок вдобавок к тому, что получала от передачи конвертов, куда мы не заглядывали. Я пощупала маленькую круглую таблетницу в кармане форменного платья горничной. Вспомнила наш с Летисией разговор, но тогда у меня еще не было изумруда. Все это определенно мне снилось. «Я» из головы почувствовало, как что-то давит на него сверху. «Я» из головы кричало: проснись! Проснись.

Комната с грязными белыми стенами. Я лежала на матрасе, Воробей стоял в проеме и кричал: «Хватит!» На меня взгромоздился мужчина.

Я снова улетела, сперва в Холмы, затем туда, где у меня не было ни тела, ни имени. Очутилась в саду, заросшем подсолнухами, и стала травинкой, пробивавшейся из-под земли.