Плод пьяного дерева

31 Племя, умевшее забывать

Мы стали номером: делом 52 534. Мы стали бумажкой в папке в металлическом шкафчике в кабинете. Мы стали историей, раз за разом звучавшей в палатках, в тихих комнатах, в диктофонах венесуэльских чиновников, сотрудников ООН и иммиграционной службы США. Сначала были «интервью на страх» 56, затем «предварительные скрининги», затем «интервью на соответствие статусу беженца», затем «интервью со службой безопасности». Но как бы ни назывались эти беседы, все, что мы говорили, сводилось к хриплому голосу с маминого маленького кассетного диктофона; к жужжанию перемотки, к щелчку, с которым начинали крутиться катушки, когда мама нажимала на кнопку, к тому участку записи, что уже истерся от многочисленных прослушиваний; каждый раз, когда мама проигрывала кассету для новых слушателей, голос казался все более металлическим и менее похожим на человеческий: «Этот сукин сын у нас, мы отрежем ему яйца и пришлем тебе по почте. Мы следим за вами днем и ночью, и до девчонок твоих тоже доберемся». В лагере для беженцев мы боялись других колумбийцев. Не знали, у кого с кем связи, поэтому сторонились всех. Спали в своей палатке. Проходили собеседования.

В лагере мы постоянно ходили голодные, но не роптали, потому что папу держали в заложниках, и мы негласно решили, что отныне ничему не будем радоваться. Я держала в кармане пакетики с солью, сворованные из забегаловок, и, когда хотелось есть, засовывала в них палец и сосала соль.

На деньги Эмилио мы купили телефонную карточку и звонили бабуле Марии. Втроем мы забивались в телефонную будку. Мама вытягивала трубку, чтобы всем было слышно. За шумом автомобилей и привычным городским гулом – шагами и болтовней прохожих, музыкой, игравшей где-то вдалеке, – мы слышали глухой телефонный гудок. Я представляла бабулин дом: гостиную с желтым диваном, ванную с бочкой воды, коридор, ведущий в кухню, где гуляли сквозняки. Как давно я не вспоминала этот дом! Как мама объяснит, что с нами случилось?

– Алло? – Я заплакала, услышав звук бабулиного голоса.

– Мама, – сказала мама.

Бабуля удивилась.

– Альма? Dios mío, где ты? Я звонила…

– Мама, Антонио похитили.

Мама рассказала бабуле, что мы все продали, что папу держали в плену, а мы уехали в Венесуэлу. Она не стала рассказывать про Петрону и не сказала, что мы в лагере беженцев. Не хотела, наверное, тревожить мать. Мама и бабуля плакали, а я закрыла глаза – иногда это помогало обо всем забыть.

– Почему раньше не позвонила? – спросила бабуля.

– Нас могли подслушивать, – ответила мама.

Телефон запипикал, и мелодичный женский голос объявил, что осталась всего минута. Я попросила бабулю благословить нас, но та уже молилась в трубку и просила Господа нас защитить. Она молилась, пока связь не прервалась.

Когда нам переслали почту, мы сразу поняли, что внутри. Посылка была упакована в пенопластовую коробочку, и от папиной фирмы сделали пометку, что переправили ее нам и что там внутри. По бокам маленькой белой коробочки тянулась надпись «Биологическая опасность» синими буквами. Вся коробочка была испещрена наспех проставленными печатями, подписями и аббревиатурами, но ничего не указывало на то, что внутри лежали папины два пальца. Не было ни наклейки с черепом и костями, ни хмурой рожицы, ни нарисованного гробика, ни даже креста.

Много дней посылка с двумя папиными пальцами пролежала на пороге нашего дома в Боготе. Потом Ла Солтера позвонила в полицию из-за запаха; люди из папиной фирмы сумели забрать пальцы из полиции и переправили нам.

Когда мама забрала коробочку из главного офиса лагеря беженцев – маленького трейлера с антенной на крыше, – мы молча отнесли ее в нашу палатку. Затягивать мама не любила и сразу открыла коробку. Мы толкались вокруг, не зная, как будут выглядеть пальцы, – я представляла их на льду, – а когда первое потрясение улеглось, я увидела в коробке несколько прозрачных пакетов с воздухом и маленький прозрачный пакетик с серым пеплом. – Ну и хорошо, что они их сожгли, – сказала мама.

Кассандра в слезах убежала. А я хотела остаться одна, но в тесной палатке это было невозможно, поэтому я просто посмотрела себе под ноги. Что, если в наш брошенный дом прислали и пальцы Петроны в доказательство, что ее тоже где-то держат? Я представила коробку без надписей, а в ней – безымянный палец Петроны и ее мизинец, ноготь которого всегда был длиннее остальных ногтей.

Казалось непростительным, что солнце по-прежнему встает в Венесуэле и другие беженцы из лагеря вместе смеются. Иногда мне казалось, что я слышу далекий шум волн, но, наверное, это было шоссе. Кассандра ссорилась с мамой, спрашивала, почему мы не могли просто поехать к бабушке, а мама говорила, что подумать не могла, что нам придется спать в палатке, но мы были здесь и надо было просто переждать. Папино пальто, которое мама так и не продала, по-прежнему лежало в чемодане, хотя мне казалось, что однажды оно должно исчезнуть, как папа. Мама сунула пакетик с пеплом от сожженных папиных пальцев в наволочку своей подушки и крепко спала на ней каждую ночь.

Когда нам сообщили, что нашу заявку на переезд в Штаты одобрили, мы плакали всю ночь, прижав колени к груди, схватившись за голову и друг за друга. О Соединенных Штатах Америки я почти ничего не знала. Знала, что иногда эту страну называли просто Америкой, хотя Америкой назывался и весь наш континент, даже два континента: Северная и Южная Америка. Знала, что там очень чисто. Все на своих местах. Но я не представляла, как можно начать жизнь без папы. Я не хотела уезжать далеко без папы, но не хотела и оставаться.

Рано утром мы поехали в аэропорт Каракаса, боясь, что и этот шанс у нас отнимут. Происходящее казалось нереальным: представитель авиакомпании вручил нам билеты, сотрудник иммиграционной службы поставил печать на документы, рейс не отменили, самолет не разбился, мы прилетели в Майами, собака, натренированная на поиск наркотиков, на нас не залаяла, американская служба иммиграции не отправила нас обратно, и, когда мы вышли в общий зал аэропорта, никто не сел нам на хвост, никто ни о чем не спросил и не загородил нам проход. И я не понимала, почему не хочу, чтобы нас отправили обратно, ведь тогда мы могли бы встретить папу дома, когда того освободят. Вместо этого каждая клеточка моего существа жаждала сбежать, сбежать и выжить, и я поняла, что проявила трусость не только в отношении Петроны, но и в отношении собственного отца. Повсюду были американцы: они стояли в очереди, спрашивали время, везли маленькие чемоданчики на колесиках, смотрели на табло прилета и вылета. Аэропорт гудел от звуков американо-английской речи, казавшейся мне дребезжащим металлическим шумом.

Нам с Кассандрой поручили найти ленту багажа в аэропорту Майами. Бортпроводница, прилетевшая с нами из Колумбии, сказала, что на потолке будет висеть табличка и надо просто ее найти. Она нарисовала табличку на салфетке, чтобы мы не ошиблись. Черный кружочек, а в нем – чемодан. Но мы нигде не могли найти эту табличку, а мама велела никого ни о чем не спрашивать, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Кассандра ходила по залу, держала в дрожащих пальцах салфетку и сравнивала рисунок бортпроводницы с табличками, что попадались нам на пути. Наконец мы нашли ленту. А мне поручили запомнить слова «Комитет по делам беженцев и иммигрантов» и аббревиатуру USCRI 57, потому что они нас встречали. Я повторяла про себя эту аббревиатуру, и, даже когда у багажной ленты к нам подошел человек из комитета с бумажкой, на которой была написана наша фамилия, – ведь мы одни были похожи на беженцев, бледные, уставшие, напуганные; даже когда он представился, я перебила его и спросила: «Вы из Комитета по делам беженцев и мигрантов? USCRI?»

Он, как и мы, оказался колумбийцем; его звали Луис Альберто. Его жену тоже похитили партизаны, и мы бросились обнимать этого мужчину, чье лицо хранило эхо нашей боли, а голос вторил нашим голосам. Мы повисли у него на руках, и он отвез нас в номер отеля. Он взял нам фильм в видеопрокате, положил наши чемоданы на подставку и поставил будильник на утро. Но мы ничему не могли радоваться. Мы уже отвыкли находиться в помещении со стенами. Я забыла, что такое тишина. Вокруг не плакали дети, никто не спорил, ветер не завывал в ушах и не трепал палатку. Луис Альберто велел отдохнуть и сказал, что вернется утром и отвезет нас в аэропорт. Мама выключила кондиционер. Я выпила стакан воды без льда. Никто не стал надевать пижаму. Я спала без подушки.

В четыре утра, за пять часов до вылета, Луис Альберто постучал в дверь. Мама хотела приехать заранее. Она боялась, но мы все испытывали одно и то же чувство: ощущение, что в любой момент реальность может испариться. Луис Альберто был с нами, пока мы получали билеты и посадочные; он проводил нас до выхода и объяснил Кассандре, где садиться в самолет, а когда мы прощались, пристально посмотрел нам в глаза и сжал наши ладони в своих на несколько долгих секунд.

По прилете в Лос-Анджелес нас встретила африканка. Ее звали Дайо, она была пожилая и добрая. Она улыбалась, прикрыв веки, и медленно говорила по-английски, чтобы мы с Кассандрой успевали все понять. Она помогла нам найти чемоданы и отвезла в квартиру, снятую и оплаченную на деньги, предоставленные взаймы правительством США. Дайо ходила по трехкомнатной квартире и объясняла, как пользоваться бытовой техникой, включать и выключать свет, открывать холодильник, зажигать плиту, включать кондиционер. Можно подумать, до этого мы жили в пещере. Впрочем, некоторые вещи мы действительно видели впервые: посудомоечную машину, огнетушитель, пожарную сигнализацию – красный глазок, подмигивающий нам с потолка.

Мы с Кассандрой переводили для мамы, хотя обе страшно устали.

Ella dice que hay comida en la nevera para estos días 58, перевела я.

Para toda la semana 59, – поправила Кассандра.

Дайо ушла, а мама сползла по стенке и села на пол. Кассандра легла на диван. Я подошла к раковине и открыла кран. Вода полилась ровным прозрачным цилиндром с серебристыми краями. Я опустила подбородок на столешницу и уставилась на бесконечный поток воды, как на чудо Господне.

Разбирать вещи мы не стали, но через несколько часов мама достала папино пальто и отряхнула его, сказав, что оно будет ждать папиного возвращения. И повесила его в маленький встроенный шкаф у двери.

Дайо дала маме маленький ключик от почтового ящика. Мама не хотела его проверять, но я любила открывать маленькую створку, заглядывать в ящик и смотреть, что внутри. Там были листовки с рекламой кредиток и каталоги без адреса; на всех было написано только название нашей улицы – виа Корона. Улица Короны.

Мы все еще не успели разобрать чемоданы, когда к нам в дверь постучалась целая толпа. Дайо с семьей, а еще семья кубинцев и пара из Чили. У всех в руках были тяжелые подносы с едой; в доме устраивали вечеринку, где каждый приносил с собой угощение, хотим ли мы пойти?

Мы никогда не слышали о таких вечеринках, но пошли. Все толпились в маленькой гостиной у Дайо – люди, подносы, блюда были повсюду. Нам объяснили законы племени: каждый мог рассказать свою историю один раз и после этого уже ее не вспоминать.

В этой комнате, где смешались запахи джолофа 60 и яблочных эмпанад, кассавы и пупус 61, мама рассказала нашу историю. Отец кубинской семьи переводил. В переводе на английский я почти не узнала пересказ случившегося с нами: папу уволили из колумбийской нефтяной компании, и он устроился в американскую; постепенно поднимался по карьерной лестнице, потом его похитили, а мы потеряли все. Мама ни разу не упомянула Петрону, хотя мне казалось, что именно с нее эта история начиналась и ей заканчивалась. Все время, пока мама рассказывала, она плакала. Дайо растирала ей спину, потом подняла бокальчик, и мы выпили за новое начало.

Мы взяли небольшую сумму из денег, выделенных нам правительством, и купили маленький участок на кладбище – могилу для младенцев. Заказали надгробие со словами Sus dos dedos. Два его пальца. Положили пакетик с папиным пеплом в маленькую шкатулку и похоронили.

На улице Короны все жили вместе – кубинцы, сальвадорцы, чилийцы, колумбийцы. Ютились в тесноте в домах с бумажными стенами. Хозяйка знала, кто мы, знала, что мы беженцы и спаслись от страшного кошмара, но никогда не просила рассказать подробности, в отличие от большинства людей.

Кассандра не хотела дружить с другими беженцами – говорила, что это слишком больно. Мол, хватит с нее трагедий; своих проблем достаточно, не хватало еще и чужих. А я не могла говорить и была рада оказаться в племени, где мое молчание наконец могло пригодиться. Я могла слушать. Я стала сосудом для их боли и их историй. На нашей безопасной улице, в уголке мира, где наша жизнь началась заново, среди племени, умевшего забывать, я наконец обрела покой.

Маме дали месяц, чтобы найти работу, но она нашла ее быстрее. Зашла на южноамериканский рынок и через несколько дней устроилась в овощную лавку. Еще через несколько дней перешла маникюршей в салон. Салоном заправляла суровая дама по имени сеньора Мартина. Сеньора Мартина была коротышкой, не помогали даже каблуки; я в своих теннисных туфлях смотрела на нее сверху вниз. Я видела ее крашеные рыжие волосы и песчинки белой перхоти в темных корнях. Когда я приходила к маме на работу, сеньора Мартина говорила, что у мамы особый талант. Клиенты приходили делать ногти, но мама убалтывала их, и они оставались еще и на стрижку, укладку и косметологические процедуры. Мама могла говорить о чем угодно, с кем угодно и сколько угодно – и в этом была ее невероятная способность. Я, как обычно, молчала, и сеньора Мартина хмурилась.

– Альма, что с твоей дочкой? Язык проглотила?

Я снова вспомнила ту историю про Пабло Эскобара, который отрезал языки своим врагам. Молчание казалось мне разумным, я считала, что достаточно ограничиться только необходимыми фразами и не говорить ничего лишнего. Это был мой способ выжить. Дома я сидела в углу и молчала, потом поняла, что маму тревожит мое поведение, и садилась в угол уже с журналом, рекламным проспектом, брошенной кем-то книжкой. Я не читала, а таращилась на страницы и слушала, как мама чистит щеткой папино пальто. Шух, шух, шух.

Пальто висело в шкафу у двери, и больше мы в этот шкаф ничего не вешали. Я принесла с улицы красивые камушки и ракушки, а Кассандра сделала бумажные конфетти и пластиковые цветы. Мы зажигали свечи. Становились на колени перед папиным пальто. Мы даже не знали, где держат папу. Я пыталась представить его лицо и не могла. Я повторяла: «Отче наш, Иже еси на небесех». Я молилась и за Петрону. Стоя на коленях перед папиным пальто, я пыталась представить, что она в безопасности, но тщетно – ее лица я тоже уже не помнила.

Я стала безымянной женщиной, лежавшей неподвижно на пустыре.

Ночь была ясная.

Я совсем не шевелилась, лежала тихо как мышь.

Я стала женщиной без тела.

Может, мне было холодно.

Я не знала, ведь мое тело не дрожало.

Тут и там мерцали светлячки.

Я открыла опухшие щелочки глаз. Все расплывалось.

Кто-то – какая-то бабушка – проверила, дышит ли тело.

Мне-то казалось, что нет, но бабушка, верно, решила иначе, потому что схватила тело и потащила по траве.

Незадолго до этого меня, безымянную женщину, тоже тащили. Двое мужчин бросили тело на пустыре с расчетом, что его не отыщут по меньшей мере несколько дней.

А теперь его тащила бабушка.

Тело отдыхало в тускло освещенной хижине, где я по-прежнему была безымянной, но иногда просыпалась, садилась на кровати и пила гнусно пахнущее варево; потом меня тошнило, точнее, не меня, а эту женщину, которая была больна и чьи груди набухли, а животу вскоре предстояло начать расти, чьи стопы были порезаны, бедра, руки и спина ободраны, а внутренности горели, как кровоточащая рана.