Плод пьяного дерева

25 Дождь

– Кассандра?

– Что? – Глаза у нее были красные и ошалелые. Она сидела на полу, прислонившись головой к двери комнаты.

– Но она все-таки привезла меня домой.

Кассандра распушила ноздри, и ее глаза еще сильнее покраснели от застывших в них слез.

– Я знаю, – ответила она через несколько секунд.

Я прижалась щекой к ковру и прислушалась. Все стихло. Петрона ушла.

– Она передумала. – Я потерлась щекой о ковер.

Мы залезли в мою кровать. Белье после того, как вылетело стекло, так и не сменили. В кровати были песчинки, они неприятно кололись. Зловещая тишина опустилась на дом, разве что ветер трепал пластиковую пленку на окне. Уже смеркалось, электричества не было, и в сгущающейся темноте я почувствовала, как саднит кожа на задней поверхности ног.

– Помнишь, она предложила угостить нас кофе в булочной? – прошептала Кассандра. – Ее парень сказал, что позовет водителя, – помнишь, Чула? Она уже тогда знала, о чем речь. Она специально задержала нас там, чтобы… – Кассандра не договорила. Помолчала и произнесла: – А ведь она могла бы нас предупредить, сказать: бегите! Могла бы что-нибудь придумать. Но не придумала, Чула. Не придумала же.

– Ты меня там бросила, – выпалила я.

Не знаю, зачем я это сказала, почему захотела, чтобы Кассандра почувствовала себя виноватой. Ведь на самом деле я ее не винила.

– Я побежала за помощью, – объяснила она.

– Ты меня бросила, – повторила я и замолчала, а Кассандра притянула колени к груди; она тихо мучилась от угрызений совести, я поняла это.

Ночью мы услышали, как кто-то тихо плачет. Мама… Я не могла заснуть, и Кассандра тоже. Кассандра сказала, что папа наверняка сейчас едет домой и, когда приедет, все снова станет как прежде.

Через несколько часов замок на двери щелкнул. Мы решили, что это папа, но это оказалась мама; она держала поднос, на котором стояли зажженные свечи, два стакана апельсинового сока и тарелки с хлопьями.

Мама поставила поднос на пол и сказала:

– Я ее выгнала. Не знаю, что теперь с ней будет. Мы не можем за нее беспокоиться, нам надо побеспокоиться о себе.

– Но, мама, – возразила я, – она же привезла меня обратно, это что, не считается?

В маминых глазах полыхнула ненависть.

– Еще чуть-чуть, и ты бы пропала, и ты еще спрашиваешь, считается ли, что она привезла тебя обратно?

Тарелки так и стояли на алюминиевом подносе, ручки ложек торчали из снежно-белого молока, а кусочки засахаренных хлопьев постепенно размякали и растворялись.

Раздался тихий стук по пластиковой пленке, заменявшей окно. Вскоре стук усилился. До нас не сразу дошло, что пошел дождь.

– Дождь идет, – сказала я.

Мы так давно не видели дождя, что все втроем спустились вниз. Открыли дверь и вышли на улицу с фонариками. Дождь падал длинными серебряными нитями. Соседи тоже вышли на улицу: мужчина в пижаме, радостно посмеиваясь, гулял под зонтиком; дети бегали по лужам, натянув резиновые сапоги, родители смотрели на них и улыбались.

Ветер усилился, и начался настоящий потоп. Я осталась на крыльце, а мама вышла в сад. Я видела ее силуэт – она подняла лицо к небу. Дождь барабанил по крыше и тротуару. Я думала о Петроне. Потом постаралась не думать о ней. До меня донесся аромат проснувшегося под дождем Пьяного дерева – сладкий, похожий на перезрелую ваниль с патокой. Вспыхнула молния и осветила маму: ее волосы намокли, а промокший насквозь халат прилип к телу.