Плод пьяного дерева

16 Полное отключение

Я не нашла никаких признаков, что Петрона жила у нас во время нашего отсутствия. Даже решила,

что, может, я все это придумала. Спросила маму, когда вернется Петрона, и та ответила, что не знает. Я удрученно посмотрела себе под ноги – ведь я даже позвонить Петроне не могла, и у меня не было возможности узнать, все ли у нее в порядке. А мама меня встряхнула и сказала, чтобы я не кипишилась из-за служанки.

Папу наняли управляющим нефтяным промыслом в Сан-Хуан-де-Риосеко, в трех часах езды от Боготы. Он приезжал на выходные раз в две недели, и мама снова стала царицей нашего маленького женского царства. Кассандра убедила маму отдать ей чердак и сделать там комнату, и я осталась одна в нашей старой совместной комнатушке. Без Кассандры стало просторно и чисто, как в номере отеля, но и как-то странно.

Начался новый учебный год, а я только и думала что о Петроне: здорова ли, хорошо ли ее парень с ней обращается, что она ест и отросли ли у нее волосы.

В январе засуха, свидетелями которой мы стали у бабули, настигла Боготу.

Засуха принесла с собой зной и сухой ветер, прогнавший дождевые облака прочь из Колумбии в сторону Мексики и Техаса. В Мексике и Техасе реки вышли из берегов, а у нас по телевизору показывали лесные пожары, деревья, высохшие, как мумии, и безводные русла, на дне которых лежали рыбьи кости. Водохранилища превратились в мелкие лужицы. Трава на дворе похрустывала под ногами, а Пьяное дерево не зацвело.

Мама установила систему ограничения потребления питьевой воды. Наполняла четыре литровые пластиковые бутылки, проводила на них горизонтальные линии красным фломастером и подписывала: утро, день, вечер. Бутилированной воды в магазинах не осталось; «ВОДЫ НЕТ» – предупреждала сложенная пополам бумажка на полках, но мама договорилась с продавцом, и он принес нам канистру в три галлона, спрятав ее в черном мусорном пакете. Мама взяла у него пакет и прижала к груди, иначе не смогла бы нести. Пластик затрещал, и некоторые покупатели, повернув голову на звук, уставились на черный пакет, а потом на маму. Всю дорогу домой мама гнала машину и посматривала то в зеркало заднего вида – не преследуют ли нас, то на воду на заднем сиденье, как будто мы ее украли.

Возможно, ей стало одиноко, а может, тяжело было вот так добывать воду, но мама позвонила Петроне и попросила ее переехать к нам. Даже предложила повысить зарплату. И предложила поселиться у нас.

Петрона выглядела так же, как в первый день: стояла у наших ворот в длинном платье и смотрела на дом. Спрятавшись за складками кружевных занавесок маминого окна, я смотрела, как мама берет ее руку в свою и они вдвоем идут к дому. Я постучала в окно, мама пошла дальше, а Петрона остановилась и посмотрела наверх. Закрыла глаза ладонью от солнца, и рука отбросила тень на лицо. Это было мгновение, а потом она поспешила догонять маму. А я все еще махала ей, задевая складки занавески.

Никто не знал, что мы с Петроной стали подругами, и я не знала, как себя вести. А Кассандра даже не поздоровалась и вела себя так, будто Петрона и не уходила.

– Петрона, передай мне одеяло, – сказала она.

– Петрона, дай мне воды, – попросила я. Пить не хотелось, но надо же было что-то сказать.

Петрона принесла одеяло, протянула мне стакан с водой и подмигнула. Волосы у нее были по-прежнему короткие, и, выпрямившись, она убрала их за ухо. Мы улыбнулись друг другу. Не похоже было, что Петроне что-то угрожало. Я заметила, что у нее свежий цвет лица, что она не похудела, и улыбнулась шире. Мне надо было поговорить с ней наедине, но пока все смотрели, мне пришлось притвориться, что я читаю газету.

До прихода Петроны мы с Кассандрой изучали цветную схему Боготы, напечатанную на первой странице. Город на схеме поделили на сектора, одни имели форму трапеции, другие – квадрата или прямоугольника. Разные цвета были привязаны к графику отключения воды и электричества. Перекрытие водоснабжения и обесточивание в газете называли апагонес, что означало «полное отключение». Пояснение под схемой гласило, что в районах, отмеченных голубым, апагонес будет длиться шесть часов в день, а в районах, отмеченных красным, – десять. Наш район был желтый: у нас апагонес предполагался на восемь часов в день.

Сначала я подумала, что будет так же весело, как и раньше во время отключений электричества, но оказалось, от апагонеса никакого веселья – одни только хлопоты. По выходным Петрона возвращалась домой, и в субботу и воскресенье нам приходилось помогать маме набирать воду. В те часы, когда воду подавали, все только и занимались тем, чтобы набрать как можно больше воды в тазы, бутылки, ведра и чашки.

В течение недели с водой тоже было много возни, и нам с Петроной редко удавалось остаться наедине. В пять часов утра меня будил звук воды, льющейся из всех кранов в доме и падающей в пластиковые и жестяные ведра. Звуки сливались, и начинало казаться, что в доме образовался водопад. Я лежала в кровати, смотрела на дверь, терла глаза и зевала. Слышно было, как мама и Петрона, набирая воду, бегают от ванной в кухню и постирочную, вверх и вниз по лестнице.

Звук льющейся воды проникал в мои сны. Мне снились затопленные луга и длиннотелые русалки; они сидели на ветках болотных деревьев и звали меня. Их руки были голубыми и длинными, как змеи. Они пели мое имя: «Чу-у-у-у-ла». Отскакивая от илистой воды, их голоса разносились в ветвях деревьев и в небе.

В душе появился большой оранжевый таз, наполненный водой, которую мы собирали каждое утро. Подобно лодочке, праздно покачивающейся на волнах, в нем качалась кремовая кофейная чашка. По утрам я садилась на кафель и поливала себя холодной водой, набирая ее в чашечку; дыхание перехватывало, меня пробирала дрожь, как у бабули. Иногда я просто притворялась, что помылась, а воду выливала в слив. Потом мне становилось стыдно, но это чувство почему-то было приятным.

Мама совсем перестала принимать душ, чтобы нам доставалось больше воды, хотя сама она утверждала, что причина в другом.

– Я люблю умываться, как кошка. – Она окунала ладони в воду и проводила ими по лицу и подмышкам. Потом улыбалась. Лицо блестело от воды, а над верхней губой поблескивали маленькие капельки.

Около унитаза мы поставили большие ведра с водой, чтобы смывать отходы. Но воды не хватало, и к концу дня в унитазе скапливались отходы за весь день. Мы пытались оставить худшее напоследок, но иногда терпеть не получалось; оставалось лишь морщить нос, стыдливо выходить из туалета и предупреждать: «Туда лучше не заходить».

Я делала для Петроны всякие приятные мелочи, чтобы она не забывала, что мы с ней по-прежнему дружим. «Смотри, Петрона, я нашла красивый камушек в школе и дарю его тебе». Я дарила ей цветы из сада, красивые бантики, яблоки, а потом мне показалось, что мама что-то заподозрила, и я стала приносить подарки и ей, а под подушку Петроне клала зашифрованные записки. На мои записки она не отвечала, и тогда я поняла, что она плохо читает, и нарисовала наш домашний телефон с сердечками. Это она поняла. Позже я нашла у себя под подушкой свою же записку; на обратной стороне Петрона нарисовала два сердечка, соединенные витым телефонным проводом.

Я была так занята перепиской с Петроной, а мама с Кассандрой – апагонес, что мы все время забывали, что папа приезжает домой по выходным. Однажды мы наткнулись на него в коридоре и очень удивились.

– Ой! – сказали мы. – Это ты! Когда приехал?

Папа ответил, что в работе управляющего есть приятные бонусы. Он привез телевизор, и мы поставили его в гостиной, а потом он открыл картонную коробку, как фокусник, показывающий тигра в клетке. В коробке оказался компьютер с черным экраном, который так и остался черным, потому что электричество отключили. Следующие несколько часов Кассандра с папой устанавливали компьютер в чердачной комнате, вооружившись фонариком.

Телевизоры мы оставляли включенными, чтобы не пропустить момент, когда дадут электричество. Об окончании апагонес сообщали голоса дикторов и песенки из рекламы. В тот день, как только телевизоры в доме ожили, папа с Кассандрой побежали на чердак к компьютеру.

Мама с Петроной собирали воду, а папа с Кассандрой сидели у монитора и по очереди управляли цыпленком, которому нужно было перейти дорогу. Они кричали:

– Вот это технологии! Ты только посмотри!

Кассандра теперь почти все время просиживала в своей новой комнате. Она украсила ее гирляндой из лампочек, а на самом видном месте стоял компьютер. Папа купил ей игры на дисках, и в те часы, когда давали свет, Кассандра играла: вела маленького пиксельного человечка по лабиринту замка, где на стенах висели факелы, а на потолках – летучие мыши.

Когда моя сестра играла, я шла в комнату к Петроне, садилась рядом с ней на кровать и смотрела, как она переворачивает страницы журнала. Говорили мы мало. Нюхали образцы духов, приклеенные между страниц, разглядывали развороты с модной одеждой, где тоненькие белые фотомодели ехали верхом на слонах, а слонов вели маленькие африканские мальчики. О нашей тайне я не говорила. Решила, что это неважно, ведь Петрона теперь и так жила у нас, какая разница. Мама всегда находилась где-то близко, и спросить Петрону, что за опасность ей грозила, я не решалась. Мы играли в крестики-нолики на белых страницах блокнота, и я любовалась ее фарфоровой кожей.

Во время апагонес, когда папа был дома, он много читал. Садился на диван в гостиной и читал газету с фонариком. Вокруг него образовывалось что-то вроде одеяла из разбросанных газетных листков, шуршавших при каждом движении.

Мама учила Петрону по моим старым учебникам. Они сидели за столом на кухне: мама показывала что-то в учебнике, а Петрона накручивала волосы на карандаш. Около стола у нас были зеркала от пола до потолка – одно за маминой спиной, другое слева от мамы и позади Петроны. Я пыталась найти разницу между отражением и оригиналом. Зеркальная Петрона ничем не отличалась от оригинала, а у мамы один глаз в зеркале казался больше. Над столом висел маленький незажженный канделябр. Под столом лежал старый коврик с узором сикуани.

В те выходные, когда папы дома не было, мама устраивала приемы. Женщины в красивых платьях и мужчины в костюмах сидели в нашей гостиной, играли в канасту, пили и смеялись. Петрона готовила закуски и следила, чтобы еда и напитки на столе не заканчивались. Дом согревало пламя свечей. Мамины подружки хватали меня под мышки и поднимали вверх. «Как ты будешь жить с таким красивым личиком, милая моя?» В их дыхании мешалась кислинка сигарет и сладость бренди. «Послушай меня, дорогая: разбей как можно больше сердец и никогда не выходи замуж. Запомни».

Иногда гостей было немного, всего один мужчина, сидевший напротив мамы на диване. Он шепотом рассказывал ей долгую историю, а мама держала сигарету, но не курила, а лишь улыбалась. Повсюду мерцали свечи.