Плод пьяного дерева

17 Сестры Калле

Еще до того, как наши жизни закрутились вокруг Петроны, начались длинные каникулы – целый чудесный месяц с августа по сентябрь. Мама с Петроной боролись с засухой, а нам с Кассандрой разрешили подолгу гулять с Исой и Лалой. Иса и Лала решили, что в апагонес сам бог велел терроризировать соседей, и научили нас игре «дзынь-дзынь-беги-беги».

Надо было звонить в соседские двери, нажимая на звонок сильно и долго, пока не услышишь шаги в коридоре, – тогда надо было убегать. Веселее всего становилось тогда, когда соседи начинали злиться и орать. Они-то думали, что мы не слышим, но мы все прекрасно слышали. Звонила обычно Лала, так как она лучше всех умела бесшумно красться. А мы с Исой и Кассандрой прятались за припаркованной машиной. Сначала было тихо, затем тишину нарушал дверной звонок, и тут же – быстрые шаги Лалы, а потом хозяин дома открывал дверь.

– Ах вы хулиганы! Делать вам нечего, добрых людей до горячки доводите!

Мы смеялись, зажав руками рты.

Мама Исы и Лалы сказала, что охранники района прозвали нашу компашку «Сестрами Калле». Я спросила, не потому ли это, что мы все время играем на улице 36, а мама Исы и Лалы ответила, что да, поэтому, а еще «Сестры Калле» – музыкальная группа, и у них есть песня о том, что они хотят свести счеты с мужчинами, которые их обманули.

– Хотите послушать? – спросила она и поставила песню. Та начиналась со слов: «Если ты меня не любишь, я порежу тебе лицо бритвой».

Мы легко выучили эту песенку. Порезать лицо предателя бритвой – это было неплохо, но дальше начиналось самое смешное – вырвать ему пупок и убить его мать в день свадьбы. Соответствуя своему новому прозвищу, мы ходили по темным улицам и горланили песню что было мочи. И от смеха почти не могли идти, цеплялись друг за друга, хохотали и пели.

В тот вечер мы пошли к особняку бывшей нацистки. Его крыша была высокой, как гора, и крыши соседних домов по сравнению с ней казались холмиками. В воздухе парил желтый огонек; он кружил и кружил, скрываясь за одним углом и появляясь из-за другого. Сначала мы решили, что это благословенная душа из чистилища, но потом я разглядела фигуру со свечой, которая ходила по круговому балкону. Я ахнула:

– Нацистка! Это она.

Свеча бросала зловещий отблеск на ее лицо. Лицо было белым, а черты искажали тени. Невозможно было определить, молодая она или старая. Мы сели на тротуар и стали смотреть на огонек, двигавшийся по кругу. Наверное, эта женщина жила одна. Пару раз я отчетливо видела ее профиль, когда она ставила свечу на стол и останавливалась. Грузная женщина в чем-то вроде длинного балахона. Сложно было понять, смотрит ли она в дом или на улицу. Кассандра сказала: странно, что у нее волосы не загорелись, и тут внезапно включили свет. Иса потянулась к машине, чтобы не упасть, а я посмотрела на дом, но женщины уже не было. Мы переглянулись, а потом Лала сказала: «Бежим!» – и мы бросились бежать в наш квартал, Иса с Лалой к своему дому, а мы с Кассандрой – к своему. Бежали без остановки и остановились, лишь когда захлопнули за собой дверь.

Мама повела нас в торговый центр. Мы с Кассандрой не ходили туда с тех пор, как погибла девочка в красных туфельках.

– Но ведь Пабло Эскобар взрывает общественные места! Ты хочешь, чтобы и нас взорвали? – воскликнула Кассандра, но мама сказала, что жизнь взаперти хуже смерти, и включила поворотник, а потом добавила, что, если мы хотим и дальше торчать в четырех стенах, это можно легко устроить. Она ждала, что мы ответим, но мы молчали.

После слов Кассандры я думала, что в торговом центре никого не будет, но на парковку выстроилась длинная очередь. Я восхищалась людьми, которые не боялись умереть, но у них был такой скучающий вид, точно они не осознавали героической природы своего и нашего поступка. На въезде охранник наставил автомат на наши колеса, а его напарник с зеркальцем проверил дно машины – они искали бомбу.

Внутри мы с Кассандрой сразу побежали на роллердром. Взяли напрокат ролики и стали танцевать под льющуюся из динамиков музыку. Кассандра сказала, что это диско. Она остановилась поправить ролики, и тут рядом нарисовались два мальчика. Они облокотились о бортик и спросили, из какой она школы. Мне не понравился их тон, и я пошла искать маму.

Та сидела за столиком и пила кофе с каким-то мужчиной.

– Как же я рад тебя видеть, – говорил он.

– Я словно вырвалась на свободу. Этот воздух…

Тут мама увидела меня и дала денег, чтобы я купила себе молочный коктейль. Когда я вернулась, мужчина уже ушел.

– А куда ушел дядя?

– Какой дядя? Иди сюда, милая. Сядь, Чула. Давай похихикаем над теми, кто плохо катается.

Я не знала, что это был за дядя, но не удивилась. Мама была неисправимой кокеткой. Из-за этого они с папой постоянно ссорились, и мама в конце каждой ссоры говорила: разве ее вина, что она красива, как экзотическая птица? «А если кто и виноват, то ты, дорогой. Знал, какая я, и все равно женился», – добавляла она. Мама флиртовала с полицейскими, официантами, мужчинами на вечеринках. Но по дороге из торгового центра она вела себя непривычно тихо. Не пропускала велосипедистов, как обычно, и воздерживалась от замечаний по поводу их мускулов, когда мы обгоняли кого-то.

На следующий день мужчина из торгового центра пришел к нам домой праздновать свой день рождения. Мама зажгла свечи на торте, который купила сама, и даже Петрона пропела «С днем рожденья тебя» вместе со всеми. В конце песни надо было пропеть «и навсегдаааа», но Кассандра пропела «и никогдаааа», чем всех шокировала. Петрона покраснела от смущения, и все рассмеялись, а я растерянно молчала. Мужчина развернул мамин подарок, и Кассандра с расстроенным видом спросила, зачем мама дарит незнакомому дяде такой же галстук, как у папы. Она расплакалась, побежала вверх по лестнице, а мужчина прикрыл лицо рукой. Я решила, что ему стыдно, но потом увидела, что он улыбается. Мама побежала за Кассандрой, крича: «Они разные! Смотри!» − и мужчина тем временем ушел.

Мама сидела в гостиной с двумя галстуками на коленях и повторяла: «Они не одинаковые. Они разные». Но мы с Петроной сидели за столом в кухне и видели, что они были одинаковые: оба голубые, оба с рисунком из золотых ромбов.

– Сеньора, он ушел, – сказала Петрона. – Убрать торт?

– Да выброси ты его, отдай бродячим собакам. Мне все равно.

– А почему Кассандра расстроилась? – спросила я Петрону.

– Никто не идеален, – ответила она и накрыла торт пластиковой крышкой. В тот момент я подумала, что речь идет о Кассандре – что Кассандра не идеальна, – но потом я поняла, что Петрона имела в виду маму.

Кассандра здорово расстроилась из-за мужчины, который приходил к нам праздновать свой день рождения. Нетрудно было догадаться – когда мы ходили по темным улицам нашего района, она только и делала, что искала, что бы такое разбить, или звонила в двери без всякой подготовки, а когда мы подошли к дому нацистки, заявила нам с Исой и Лалой, что мы, то есть она и я, пойдем туда и будем светить в окна фонариком. Я ответила, что не согласна, но Кассандра отрезала: «Курица ты». Курица. На все связанное с курами я реагировала болезненно.

Я отряхнула штаны и сказала:

– Ладно, я не боюсь.

Иса с Лалой сказали, что они останутся на стреме. Во тьме силуэт особняка, казалось, подрагивал. Мы с Кассандрой приблизились. Я слышала, как шуршит трава под ногами. Потом трава исчезла, и я не могла понять, по чему ступаю, а Кассандра прошептала:

– Осторожно. Это же сад.

Я схватила ее за рубашку; она шла, подняв обе руки для равновесия и пытаясь не наступать на клумбы. Я подняла глаза, но неба не было видно, темная тень дома нависала со всех сторон.

Вдруг Кассандра резко остановилась.

– Ну и где окно? – спросила я.

– Где-то здесь, – ответила Кассандра. – Держись за меня.

Мы крались по периметру здания; я провела ладонью по стене – та была сделана из какого-то грубого материала.

Кассандра сказала:

– Ага, вот оно. – Она взяла мою руку и приложила к чему-то темному на стене. На ощупь – деревянное. Я провела рукой вверх и прошептала:

– Это ставни.

– Да, – ответила Кассандра. – Вот ручка.

Ставни со скрипом открылись, и мои пальцы уперлись в стекло.

– Ладно, теперь посвети фонариком.

– Я? Почему я? Ты свети, Кассандра, ты старше.

– Нет, ты. Ты младше.

Я отстегнула фонарик от петельки ремня и приставила к окну. Пластик царапнул о стекло.

– Тихо, – шикнула на меня сестра.

– Давай ты, Кассандра, ты старше! – Сердце бешено колотилось.

– Да не трусь ты, включай.

Я нажала на кнопку и зажмурилась. Боялась, что, когда вспыхнет свет, мы увидим за окном нацистку; та будет стоять в окне и смотреть на нас, оскалив зубы, и мы поймем, что все это время она ждала нас, чтобы посветить нам в лицо своим фонариком и увидеть наконец, кто мы такие.

– Ого, – ахнула Кассандра.

Я открыла глаза. Луч фонарика осветил гостиную. Та напоминала музей. Повсюду были развешаны старинные картины, стояли кресла, красивые маленькие столики и куча хрустальных безделушек, сверкавших в луче фонарика, как алмазы.

Лала несмело свистнула из темноты.

– Что ей надо? – спросила я.

Кассандра схватила меня за запястье.

– Выключай, выключай, – зашипела сестра и потащила меня через лужайку.

Я сопротивлялась, пытаясь найти кнопку. А когда нашла и выключила фонарик, за спиной раздался голос нацистки; та, кажется, стояла на пороге.

– Кто там?

Луч ее фонаря заскользил по траве, и мы побежали. Не упали только чудом. Потеряли из виду Ису и Лалу, но в двух домах дальше по улице нашли укрытие: в тени сосен была калитка. Оттуда можно было увидеть смутный контур особняка нацистки и луч ее фонарика. Он скользил по саду и светил во все углы.

Кассандра запыхалась.

– Она никогда нас не найдет.

– Думаешь, она нас видела?

– Нет.

Неуверенно двигаясь в потемках, мы вышли из чужого сада и направились к нашему дому; фонарик решились включить, лишь когда отошли от особняка нацистки на несколько кварталов.

Иса и Лала ждали нас на тротуаре.

– Что случилось?

– Она вас видела?

– С вами все в порядке?

Мы рассказали обо всем, что видели. Кассандра сказала, что видела камин, перед которым лежала медвежья шкура, как в кино, а под каждым столиком был ковер. Я описала безделушки, отражавшие свет: высокие бокалы на ножках в застекленном шкафу, круглые люстры, позолоченные лампы с подвесками, тонкие вазы, в которых не было цветов. Когда луч фонаря падал на эти предметы, они сверкали, и казалось, что вся комната в драгоценных камнях.

– Ох, она наверняка и в самом деле отделана драгоценными камнями, – сказала Лала.

– Хватит уже о доме, вы видели нацистку? – спросила Иса.

Я хотела ответить «нет», но Кассандра выпалила: «Да!» – У нее на шее висела сушеная жаба, – сказала она.

– И глаза светились зеленым даже в темноте, – добавила я.

Сразу после этих слов наши фонарики выхватили из темноты охранника на велосипеде. Медленно приближаясь, он смотрел на нас с подозрением. Этого охранника я не знала, поэтому вежливо поздоровалась: «Добрый вечер». Но охранник вернулся и стал нарезать круги на своем велике.

– Давно вы тут гуляете, девочки?

Он сдвинул фуражку на затылок; лицо у него было бледное, нос большой и такой же огромный кадык. Велосипед ритмично пощелкивал.

– Это наш дом, – ответила Кассандра. – У мамы вечеринка, а мы вышли подышать.

Я повернулась, посмотрела на дом и лишь тогда услышала веселые голоса и тихую музыку. Мама опять что-то устроила.

– А в чем проблема? – спросила Иса.

Охранник остановился.

– Поступил вызов: какие-то хулиганы проникли в дом к одной даме. Вы не видели тут поблизости банды или незнакомых малолеток?

Всматриваясь в лицо охранника, я заметила шишку посередине его носа. Он перехватил мой взгляд, и я повернулась к Кассандре:

– Ты же вроде говорила, что видела, как кто-то бежал в ту сторону?

Охранник тоже повернулся к ней.

Кассандра неуверенно произнесла:

– Д-да, я видела троих, но не разглядела, мальчишки это были или взрослые… Они побежали туда. – Кассандра указала на парк.

Охранник задумчиво посмотрел в сторону парка и поставил ногу на педаль.

– Ступайте домой, девочки, и не выходите. Свежим воздухом потом подышите. – Он подмигнул и уехал.

Как только он уехал, Лала зажала рот обеими ладонями. – Чуть не попались…

Иса ткнула меня локтем:

– А ты зачем вообще с ним поздоровалась, Чула?

– Но видите же, он нас даже не заподозрил, – вместо меня ответила Кассандра.