Плод пьяного дерева

26 Час тумана

Весь следующий день мы ждали папу. Пошел град. Градины отскакивали от тротуара и крыши нашего дома. Грохот стоял такой, что я почти ничего не слышала. Мама кричала, что папа уже едет и чтобы мы больше не спрашивали про него.

Улучив момент, я пробралась в мамину комнату и позвонила в аптеку, чтобы связаться с Петроной. «Фармасия Агилар», – ответил знакомый голос. Испугавшись, я бросила трубку. Что, если Петрона мертва и я об этом узнаю? Посмотрела в сад; с неба падали белые ледяные шарики, отскакивали от земли и застревали в траве, где блестели, как круглые драгоценные камушки. Я включила телевизор. Волна бессмысленного шума накрыла меня с головой. Синоптик читал прогноз погоды; его монотонный голос сливался с ревом града.

– Что это? – Мама коснулась ссадин на моих ногах, и я вздрогнула от боли; я и не заметила, как она вошла.

Мама схватила меня за подбородок, осмотрела мою голову.

– Ты и головой тоже ударилась? Что с тобой случилось, Чула?

Я представила, как рассказываю маме о бородаче, о том, как он тащил меня за ногу по тротуару, о том, как я болталась в багажнике машины, точно чемодан, а уж куда бы отвезла меня эта машина, одному Богу известно. Что делают с похищенными людьми? Сажают за решетку? Надевают наручники? Мне почему-то представлялось что-то вроде приемного покоя в больнице с яркими флуоресцентными лампами, старыми журналами, часами и медсестрой за стойкой. Я знала, что если расскажу маме о багажнике, та никогда не простит Петрону, а мне было важно, чтобы она ее простила.

– Я ободрала ноги, когда ты вытаскивала меня из такси, – ответила я.

Мама перестала хмуриться и зажала ладонью рот, поразившись тому, что якобы сотворила.

Мы пошли в душ, и там она промыла мои ссадины. Кожа горела, стоило к ней прикоснуться. Мама подула на ссадины, чтобы не болело. Кассандра держала меня за руку. Я знала, что они обе испытывают вину. Впервые с момента взрыва я почувствовала облегчение. Мы не смогли уберечь Петрону, и это было горько осознавать, но вина, поделенная на троих, стала чуть более сносной.

Когда мы вышли из ванной, по телевизору вещали про Эскобара. Внизу экрана тянулась бегущая строка: «Срочно: крупнейшая погоня в истории». Мы сделали погромче: из-за града не было слышно. Репортер сообщил, что Пабло Эскобар сбежал и что он после ареста находился не в тюрьме строгого режима, как думала вся страна, а в особняке с охраной.

– Эскобар на свободе? А он может приехать в Боготу?

– Чула, подожди, я пытаюсь слушать, – одернула меня мама.

По всем телеканалам передавали специальные выпуски новостей. Журналисты вели репортаж из так называемой тюрьмы строгого режима, где содержали Эскобара; там были кровати с водяными матрасами, джакузи, шикарные ковры, мраморная плитка, сауна, бар с дискотекой, телескопы, радиостанция и куча оружия: гранаты, автоматы, пистолеты, мачете. Сидя в тюрьме, Эскобар продолжал управлять картелями.

Наконец мы нашли канал, где описывали детали побега. На экране показали анимированную карту тюрьмы. Тюрьма стояла в горах, на склоне. Маленькие человечки в военной форме окружили здание. Репортер сказал, что все охранники были людьми Эскобара, поэтому побег не составил труда. Они захватили заложников, и колумбийская армия побоялась наступать. Еще репортер сказал, что Пабло Эскобар и его люди сбежали в час, когда на горы опускается туман. Так им удалось проскользнуть незамеченными мимо батальонов, стороживших тюрьму, а в горах потом обнаружили груду женской одежды; из этого следователи сделали вывод, что Пабло Эскобар и его люди поднялись в горы переодетыми, и никто не обратил внимания на группу женщин, решивших прогуляться в облаках.

Я лежала на животе, так как сидеть из-за содранной кожи было больно. Началась рекламная пауза, и я представила Пабло Эскобара, который шагает по земле и с каждым шагом преображает все вокруг себя. Вот он ступает на траву, и та становится наркотравой; вокруг него сгущается наркотуман и наркотишина опускается на горы.

Мама сказала, что ей нужно позвонить по делу, и закрылась в комнате Петроны с телефоном, а мы с Кассандрой пошли в сад. Спрятались под зонтиками от града и поставили на землю пластиковые стаканчики. Подождали немного, а потом взяли стаканчики и стали есть град ложками. Внутри каждой градинки как будто жил паук с белыми лапками. На вкус градины были как земля и ртуть.

Потом мы ели хлопья и смотрели телевизор. Начало смеркаться, гроза закончилась, и мы пошли искать маму. Та сидела в гостиной, а у ног стоял телефон. Мама сказала, что папа задерживается из-за ситуации на дороге. Возможно, в горах сошел сель – иногда это бывает на серпантине на въезде в город; маленькие камушки и галька, подхваченные дождем, осыпались и блокировали горные дороги. Я представила столкнувшиеся машины, приемный покой в больнице, плачущих женщин, голосующих на дороге.

– А что именно он сказал, когда ты с ним разговаривала, мама? – вдруг спросила Кассандра.

Мама пожала плечами.

– Сказал, что сейчас же выезжает, только вещи соберет.

Телевизор монотонно бубнил: Пабло Эскобар то, Пабло Эскобар сё. Я забралась к маме на диван и обняла ее. Наступила ночь. Снова пошел дождь. Он барабанил по крыше и окнам, а ветер завывал под дверью. Я задремала, а мама встала и начала ходить по дому, рассеянно переставляя предметы со столика на столик. Ее халат надувался, как воздушный шар, когда она наклонялась и поднимала с пола упавшие вещи. Засунув в ящик секретера словарь, она произнесла:

– Машина, наверно, сломалась…

Она потерла лицо руками, и только тут я заметила, какого оно цвета. Лоб был белым, как всегда, но скулы и кожа под носом приобрели болезненно-зеленый оттенок. Почему сломалась папина машина? Может, на дороге лежал гвоздь? Папа, наверное, орудует крестообразной монтировкой, расставив вокруг себя неоново-оранжевые треугольнички, отражающие свет фар. Потом я представила, как папа попадает в аварию и вылетает через лобовое стекло. Попробовала отогнать дурную мысль, но картинка застряла перед глазами. Кончики ушей зачесались.

– Ложись спать, – сказала мама. – Когда отец приедет, я вас разбужу.

– Но я хочу его дождаться, мама.

– Уверена, у него все в порядке. Ложись спать. Обещаю, я тебя разбужу.

Я поднялась на чердак и залезла в кровать к Кассандре. Дождь барабанил над миром наших грез. Я пыталась не спать, думала о папе и ждала его. Через какое-то время я увидела, как он прошел мимо двери, и побежала за ним по увешанным зеркалами коридорам. И вдруг поняла, что это сон. Во сне я тоже ждала папу; просыпалась, снова засыпала, и в другом сне опять ждала его.

Когда я проснулась, Кассандры рядом не было. Я бросилась в мамину спальню, но не увидела папиного чемодана, и кровать была заправлена. Внизу мама курила в гостиной, а телевизор показывал цветные полосы и громко пищал.

– Мама, – Кассандра трясла ее за плечо, – папа приехал?

Мама прищурилась, а потом закрыла глаза. Затянулась, проглотила дым и выпустила его из ноздрей. Кассандра снова ее встряхнула.

– В чем дело? – встрепенулась мама.

– Папа звонил?

– Который час?

– Семь утра.

Мама села и затушила сигарету в пепельнице. Взяла телефон и застыла с трубкой в руке. Кнопки светились зеленым, тихий гудок слышался по всей комнате.

– Мам, почему не звонишь?

– Думаю.

– Мама, звони! Чего ты ждешь?

Она была страшно бледная и смотрела в одну точку. Положила трубку, встала и сплела пальцы на затылке, потом села на пол у стены и уткнулась головой в колени.

– Все будет хорошо. С вашим папой все в порядке, – произнесла она спустя некоторое время, и от ее голоса мне стало только тревожнее.

Полиция Медельина нашла квартиру, где прятался Пабло Эскобар. Репортер стоял одетым в душе, а молодой полицейский поворачивал кран. Сначала я не поняла, что они делают. Проверяют, есть ли вода в квартире, купленной на отмытые деньги? Но потом стенка душевой кабины отошла в сторону, и за ней открылась лестница, ведущая в маленькую тайную комнатку. Репортер пригласил операторов зайти. Повернул выключатель.

В комнате был беспорядок. Репортер указал на кровать: «Пока полиция обыскивала квартиру, здесь крепко спал самый разыскиваемый преступник в истории». Он взял кофейную чашку, стоявшую на прикроватном столике. «Когда полиция нашла укрытие, кофе был теплым. Но в комнате никого не было, и полицейские отправились обыскивать окрестности, но разве они могли знать… – тут репортер подошел к стене и дернул за шнур, – что тут есть еще один сюрприз? – В стене открылась маленькая дверца, за которой был узкий проход. – Вот здесь, должно быть, сидел Пабло Эскобар, буквально на расстоянии вытянутой руки от властей, и выжидал, когда можно будет улизнуть».

Телефон трезвонил весь день, но мама заперлась в своей комнате и не отвечала, а я осталась перед телевизором.

По другим каналам тоже рассказывали о расследовании в Медельине. Репортеры стояли у самого обычного с виду дома, и все говорили одно и то же: «Сегодня полиция штурмовала это здание. Здесь повсюду агенты секретной службы; власти пытаются выяснить все подробности о тайной квартире Пабло Эскобара».

Вечером маму наконец накрыло. Она стащила с кровати подушки и одеяла и села на голый матрас. На коленях стояла свеча, волосы ее блестели в свете пламени, а скрюченные пальцы отбрасывали оранжевые тени. Мамины скулы и лоб блестели, но глаза ввалились. Она перебирала пальцами в воздухе и бормотала молитвы. Я дотронулась до нее, и под моим прикосновением она рассыпалась, как пепел.

Сгорбилась над своей свечой и заплакала.

Согнулась пополам, стала раскачиваться взад-вперед и завыла.

Горестный, низкий, утробный вой. Он пробрал меня до костей. Случилось страшное… Я тоже завыла. Из-за слез в глазах задвоилось. Мама закрыла лицо четырьмя ладонями и запричитала:

– Что мы будем делать, Чула? Что мы будем делать?

Я упала на колени и заплакала, уткнувшись носом в колючий матрас.

– Мама, что случилось?

Она выпрямила ноги.

– Его схватили партизаны! Он у них!

– Так дай им то, что они просят. Что им нужно, мама?

– Не знаю! – Мама рвала волосы на голове. – Не знаю! Они просто позвонили и сказали, что он у них.

Вбежала Кассандра и стала трясти маму, пока не поняла, что происходит. Потом они начали перекрикиваться. Кассандра кричала: «Мама, ну сделай же что-нибудь!» А мама отвечала: «Не могу!»

Поздно вечером у меня сильно заболел живот; руки задрожали, и я сунула их под подушку. Мама сказала, что папина нефтяная компания не хотела вести переговоры с террористами, потому что компания была американская, а американцы не ведут переговоры с террористами. Правда, папины работодатели сказали, что сделают все возможное, чтобы вернуть папу. А нас переправят в безопасное место. Лежа в кровати, я вдруг разозлилась и заколотила ногами; крик застрял в горле, а по щекам заструились слезы.

Экран телевизора мерцал. Полицейский повернул переключатель на плите и чуть не провалился под пол:

в полу открылся люк, и показалась лестница. Похоже, в каждой квартире Эскобара имелся тайный проход в соседний дом, а это означало, что весь Медельин объединился в сговоре с целью обеспечить Эскобару безопасность. Но стоило ли удивляться, ведь Эскобар строил дома и предоставлял людям бесплатное жилье, а еще ездил по инвасьонам и раздавал беднякам пачки денег.

И тот же самый Эскобар закладывал бомбы в автомобили в общественных местах по всей стране, требуя, чтобы правительство прекратило на него охоту.

Я сидела рядом с мамой, слушая, как она разговаривает по телефону. Иногда голос, доносившийся из трубки, звучал строго и спокойно – так было, когда говорил полицейский, сотрудник американского посольства или адвокат. Из услышанного я поняла, что мама планировала оформить нам американские туристические визы, но как это поможет в нашей ситуации, я не знала. И я не спрашивала, кто еще звонил, потому что были и другие голоса: отрывистые и грубые. «Этот сукин сын у нас, мы отрежем ему яйца и пришлем тебе по почте». Мама включала телефон на громкую связь и записывала разговор на диктофон. Они вешали трубку, и она записывала время и дату.

Мама, кажется, не замечала, что я сижу на полу у кровати, как когда-то сидела Петрона. Партизаны требовали, чтобы мы отдали им все наши деньги. Мама перевела все деньги на какой-то счет. Кассандра сказала, что мы теперь бедные, но я не замечала, что что-то изменилось. Мы по-прежнему жили в нашем доме, у нас была машина, еда на кухне и шкаф, полный одежды.

В Боготе рассказывали о похищенных, которых так и не вернули. Даже если родственники, собрав деньги, платили выкуп, даже если они выполняли все требования бандитов, похищенного человека больше никто не видел. В школе у многих ребят похищали родственников. Когда это происходило, ребята переставали ходить на занятия, а потом возвращались с заплаканными лицами и опухшими глазами. Однажды мы всем классом поехали на похороны отца нашей одноклассницы. Ее звали Лаура. Все боялись с ней говорить. На похоронах я вручила Лауре красную розочку и сказала то, что полагается говорить в таких случаях. Mi más sentido pésame 48. И поклонилась, тоже как полагается. Стоя у алтаря, Лаура набрала целый букет: все вручали ей по одной розочке, кланялись и говорили: мои глубочайшие соболезнования.

Мои глубочайшие соболезнования. Мои глубочайшие соболезнования…

По телевизору передали обращение дочери Пабло Эскобара к отцу: «Я скучаю по тебе, Папи, и шлю тебе самый крепкий поцелуй во всей Колумбии!» У нее был такой жизнерадостный голос. Может, она пытается храбриться ради него, чтобы он не волновался, а может, уже привыкла, что ее папа вечно бегает от полиции.

Мама выключила телевизор и потащила нас с Кассандрой вниз.

– Пойдем, надо убраться в ее комнате. – В чьей комнате, она уточнять не стала, было ясно и так. Я не хотела касаться вещей Петроны, но спорить не стала. Я как будто наблюдала за собой со стороны – как будто не я, а кто-то другой спускался по лестнице, шел через кухню и крытое патио. – Я просто хочу освободить комнату, – добавила мама, ни к кому конкретно не обращаясь, и открыла дверь в комнату Петроны.

Кто-то другой, не я, смотрел, как мама встряхивает большие мусорные мешки и те расправляются; кто-то другой, не я, заметил скопившуюся на подоконнике пыль под окном, которое когда-то было окном Петроны; кто-то другой, не я, смотрел на кровать, которая когда-то была ее кроватью, и на пустые полки, где Петрона хранила свою одежду.

Мама складывала постельное белье в черные мусорные мешки. Приподняла матрас, чтобы снять старые простыни, и тут же уронила.

– Jueputa! 49 – воскликнула она, отпрянула и вжалась в стену.

Грубые слова вернули меня к реальности. Я подбежала к ней.

– Мам, что там? Мышь?

Мама таращилась на матрас с наполовину сдернутой простыней.

– Помогите, – сказала она.

Под ее руководством мы подняли матрас, прислонили к стене и увидели то, что видела мама. Винтовку. Длинную черную винтовку с деревянным прикладом. Она лежала на пружинном каркасе, обтянутом тканью в цветочек, и излучала зловещую силу.

Мама убрала руку, которой зажала рот.

– Господи, – ахнула она. – Отцу говорить нельзя …

Никому нельзя доверять, – добавила она, после того как, сунув винтовку в черный мусорный мешок, усадила нас в машину.

Мы поехали в полицейский участок, и мама сдала винтовку. Полицейский сказал, что та была заряжена. Кассандра разволновалась. А меня затошнило.

Зачем Петрона прятала заряженную винтовку у нас дома под матрасом? Что она планировала с ней сделать? Напасть на нас ночью? Может, партизаны собирались штурмовать наш дом, а она хотела к ним присоединиться? А может, она хотела нас защитить? Или себя.