Плод пьяного дерева

23 Та же девочка Петрона

Утро четверга прошло у нас с Кассандрой как обычно: мы собрались в школу, почистили зубы. По дому ходили на цыпочках, но, услышав малейший звук, замирали и прислушивались ко всему, что говорила мама. Школьную форму мы надели с несвойственной нам аккуратностью. Натянули длинные синие гольфы и завернули их ниже колена, зашнуровали ботинки, заправили белые рубашки в серые юбки, завязали тонкие синие галстуки, поправили нашивки со школьной эмблемой на школьных курточках. Но в школу идти мы не собирались. Кассандра не сомневалась, что сегодня Петрона выйдет на работу и мама устроит ей допрос из-за сна. Моя сестра хотела знать, что ответит Петрона. Она собиралась раз и навсегда выяснить, что же все-таки творится с Петроной. Для этого мы должны были остаться и подслушать.

Я тоже думала, что Петрона придет, но представляла ее окровавленной у ворот нашего сада, потому что не сомневалась: угроза, о которой она говорила, наконец ее настигла. Я вспомнила ее слова: ты же не хочешь, чтобы моя кровь оказалась на твоей совести? И дала себе слово, что буду защищать Петрону – от Кассандры, от мамы, да от кого угодно.

В ванной, пока Кассандра ходила по дому и набивала наши рюкзаки припасами, я засыпала маму вопросами.

– Мам, а ты когда-нибудь была королевой красоты? – Голос звучал спокойно; по крайней мере, мама не заметила, что я нервничаю.

Она красила ресницы перед зеркалом.

– Я? Нет. А что?

У меня в горле пересохло.

– Просто ты очень красивая.

Кассандра прошла мимо открытой двери и заглянула в мамину комнату.

– Я была самой красивой девушкой в деревне, – ответила мама, пошире открыла глаз и коснулась ресниц черной щеточкой.

– Правда? Самой-самой?

– Да! – Она положила тушь на раковину. – Парни готовы были умереть, лишь бы я сходила с ними на свидание. Меня называли райской птичкой, и я была очень разборчива. Ты тоже должна быть разборчивой, Чула. – Мама снова взяла тушь. – Никогда не соглашайся идти на свидание с первым, кто попросит.

Я подошла ближе к двери и краем глаза увидела, как Кассандра взяла банку с мелочью и высыпала мне в рюкзак.

– Поняла, мама, не буду.

Мама вытянула губы в трубочку и накрасила их красной помадой.

– В школе ведите себя хорошо, ладно?

Я показала Кассандре поднятый вверх большой палец; та вошла, и мы поцеловали маму на прощание.

На пути к воротам квартала, где останавливался школьный автобус, я вспомнила все, что рассказывали об опасностях Боготы. Хотя Пабло Эскобар сидел в тюрьме и можно было не бояться людей на мотоциклах и заминированных автомобилей (хотя как не бояться, если они все равно взрывались), уровень преступности в нашем городе был очень высок. Мамина подруга рассказывала, как ее тетя и кузина ехали в автобусе и какой-то мужчина шепнул девочке на ухо: мол, отдай мне свое кольцо. Кольцо не снималось, и тогда он отрезал девочке палец. По словам маминой подруги, ее кузина даже не вскрикнула, а просто спрятала руку в карман пальто, потому что грабитель пригрозил убить ее мать, если она хотя бы пикнет. Все поняли, что случилось, лишь когда карман пропитался кровью и кровь закапала на пол. А грабителя давно уже и след простыл. История была из ряда вон; уж не знаю, стоило ли ей верить. Но я верила другой маминой подруге, которая рассказывала, как шла по улице Боготы и какой-то мужчина схватил женщину за сережки и выдернул их из ушей. Мочки той женщины разорвались пополам. А мужчина убежал с золотыми сережками в окровавленных кулаках. Я сняла сережки и положила их в карман юбки.

Когда мы подошли к воротам и охранник нас увидел, он сложил газету, снял ноги со стола и уставился на нас. Мама велела ему за нами следить. Я поняла, что легко улизнуть теперь не получится, но, может, это было и хорошо. Может, лучше, если мы с Кассандрой доедем до школы, а мама пусть сама разбирается с Петроной и ее проблемами. Но никто не знал всей правды. Мое сердце билось все быстрее; мне казалось, что я, и никто другой, должна помочь Петроне. Кто, кроме меня?

Забрезжил рассвет. Стараясь не шевелить губами, Кассандра пробормотала:

– Будем ждать до последнего.

Мы вышли за ворота квартала и стояли на углу, там, где остальные дети из нашего района ждали школьных автобусов.

– Что это значит? – спросила я, тоже стараясь не шевелить губами.

Кассандра закатила глаза.

– Просто делай, как я скажу. И постарайся не вызвать подозрений.

Сестра велела мне вести себя как обычно, когда ждали автобус. Мы стали ходить взад-вперед по тротуару, курить воображаемые сигареты и выпускать белые клубы дыма, так как дыхание затуманивалось на холоде. Но я делала все это автоматически. Я ничего вокруг не замечала и ждала появления Петроны, представляя, как она ползет к нашему дому вся в крови. Мальчишки из других частных школ нам свистели, в основном Кассандре, конечно. На углу стояли шестеро ребят из нашей школы и еще восемь «чужаков». Кассандра притворилась, что не обращает на мальчиков внимания, но на самом деле тайком посматривала в их сторону. Она поправила розовые очки, сползшие на переносицу, и расшагивала, покачивая бедрами. Заметив, что она отвлеклась, я встала в сторонке и прислонилась к воротам. Мне было и страшно, и интересно. Я вдруг пожалела, что Иса и Лала садились в школьный автобус в другом месте; мне захотелось их увидеть. Уж кто-кто, а близняшки смогли бы убедить меня, что бояться нечего, а остаться одним на незнакомой улице – это целое приключение.

Раньше мы с Кассандрой покидали пределы нашего квартала только на школьном автобусе или с мамой, и еще нам разрешали ходить через дорогу в магазин за сладостями. Кассандра знала маршрут до школы наизусть и знала все окрестные улицы, но дальше школы мы никогда не ездили.

За широкой проезжей частью стояла скобяная лавка, телефонная будка, обшарпанное здание с облупившейся краской, виднелись зеленые верхушки деревьев и крыши других зданий, а дальше был огромный незнакомый город. Я встала у сосны и запустила пальцы в веточки. Охранник не сводил с нас глаз, а потом подъехал автобус.

– Будь рядом, – скомандовала Кассандра. Мы встали в конец очереди, и, когда первые ученики пошли на посадку, мы отстали и побежали за автобус; там присели на корточки.

Кассандра заглянула мне в глаза:

– Готова?

Я кивнула. Было еще темно. Я дрожала от предвкушения.

– Бежим!

Мы бросились прочь от автобуса, который как раз поехал, и юркнули за мусорный бак. Прижались к земле и стали ждать. Автобус прогрохотал мимо. Кассандра высунулась из-за бака и оглянулась на меня через плечо. Моргнула и усмехнулась:

– Гляди-ка, наш охранник опять читает свою газету.

Мы показали друг другу поднятые вверх большие пальцы.

Нужно было куда-то идти. Пригибаясь и прячась то за припаркованной машиной, то за фонарным столбом, мы двинулись вдоль улицы. Быстро пробежали мимо парнишки, который вез мусор на самодельной тележке, а потом решили перейти дорогу. Миновали магазины, куда нам разрешали ходить, – магазин сладостей и винный (там мы покупали воду и соки), – и встали отдышаться у булочной. Я взглянула на невидимую границу, отделявшую нас от неизвестной территории. С нашего места просматривался почти весь район, и я впервые осознала, какой он большой. Ряды сосен и высокий чугунный забор тянулись примерно на пять кварталов.

Кассандра сказала, что нам надо придумать убедительную историю на случай, если кто-то из взрослых спросит, почему мы не в школе. Мы решили сказать, что в школе был взрыв. Да, рядом со школой взорвалась машина, поэтому всех учеников раньше времени отправили по домам. И мы, естественно, испытали сильный стресс. Мы видели, как мальчику оторвало голову, и та покатилась по земле, а из шеи бил кровавый фонтан, забрызгивая стены и тротуар. Это придумала я, и Кассандра закатила глаза. «Вот не умеешь ты остановиться вовремя», – сказала она и велела ничего не говорить про мальчика и его голову.

Она отряхнула юбку и подтянула гольфы.

– И что теперь? – спросила я.

Кассандра ответила, что Петрона, скорее всего, придет в одиннадцать, как обычно, но надо дежурить у дома с девяти. Нам нужно будет отыскать место для слежки. Мама наверняка сразу бросится допрашивать ее, и мы быстро проберемся в дом, чтобы подслушать их разговор, по возможности от начала до конца. Я кивнула, а сама задумалась, смогу ли защитить Петрону, не выдав ее тайну, а заодно и наше присутствие, если мы будем стоять под дверью.

– Одна проблема – это только через три часа, – сказала Кассандра. – Сейчас шесть утра, торговый центр открывается в семь, игротека – в восемь; нам нужно убить еще час.

– И чем займемся?

– Можно зайти сюда и выпить кофе с пирожным, – ответила она.

– Ты уверена? Мы даже не знаем, кому принадлежит эта булочная! – воскликнула я.

– Это просто булочная, Чула.

Кассандра сверилась с наручными часами и толкнула дверь. Над головой звякнул колокольчик. Я облегченно выдохнула, увидев за прилавком пожилую женщину. На ней был черный фартук, и она месила тесто.

– Буэнос диас, – сказала женщина и вернулась к своему занятию.

В углу сидела парочка и держалась за руки. Я приготовилась снять рюкзак, но тут увидела, что это Петрона и ее парень. Кассандра преградила мне путь рукой; мы замерли.

Убедившись, что Петрона цела и не в крови, я испытала облегчение, но испугалась, увидев ее парня. Зачем он опять пришел, почему ошивается так близко к нашему дому? Мы попятились. Если мы сейчас уйдем, нам придется открыть дверь, и колокольчик снова звякнет. Я повернулась к Кассандре, надеясь, что сестра подскажет, что делать, но она таращилась на Петрону.

На Петроне было твидовое пальто, верно принадлежавшее ее парню. Я съежилась, стараясь стать невидимкой. Я и забыла, что он такой здоровяк. Одна шея была шире моей ноги. Правда, он казался милым, когда держал Петрону за руку. Он смотрел на нее с таким же выражением, что было на лице мужчины, который однажды присвистнул мне вслед на улице, а мама крикнула ему: «Педофил!»

Надо было убираться. Кассандра не знала, что это парень Петроны, и не знала, что тогда, в Холмах, он наставил на нас руку, изобразив пистолет. Я потянулась к двери. Повернула ручку. Колокольчик, конечно же, звякнул.

Петрона подняла голову, обернулась и, вскрикнув, свалилась с табурета. Ее парень тоже вскочил.

Кассандра вышла вперед, закрыв меня собой:

– Кто это?

Парень метался между Петроной и нами, как боксер на ринге. Все пошло совсем не так, как мы задумали.

– В школе был взрыв, – выпалила я, и Кассандра пнула меня локтем.

Петрона наклонила голову и вопросительно посмотрела на меня, а потом спросила вслух то, о чем подумала:

– Вы что, школу прогуливаете?

Я заглянула за плечо Кассандры; парень Петроны с трудом сдерживал смех и старался на нас не смотреть.

– Кто это? – повторила Кассандра.

– Его зовут Воробей, – ответила Петрона и выпрямилась. – Он мой друг. – Она уперла руки в бока твидового пальто; руки тонули в рукавах. Пальто было сшито совсем на другую фигуру: плечи были вдвое шире, чем плечики Петроны, рукава сборились на запястьях и скрывали ладони.

– Это ее парень, – сказала я.

Воробей посуровел, но потом рассмеялся. Попрыгал на мысочках, снова рассмеялся, не в силах сдерживаться.

– Позову водителя. – Он поцеловал Петрону в щеку, прошел мимо нас и был таков. Звякнул колокольчик.

Петрона попятилась, побледнела, и на миг мне показалось, что она сейчас упадет в обморок. Я шагнула вперед, чтобы ее поддержать:

– С тобой все хорошо?

Петрона потерла лицо и зажала ладонью рот.

– Какого водителя? – спросила Кассандра.

Петрона опустила руку. На ее лице остался красный след от пальцев. Она обняла нас за плечи и, кажется, успокоилась.

– Воробей ездит на работу с другом. Пойдемте, девочки, я куплю вам кофе и пирожное.

На прилавке лежали разные пирожные и булочки: круассаны, тарталетки, рогалики, эмпанады 45, пандебоно 46 и булочки с сыром. Пахло ванилью и мясом. Пожилая пекарша улыбнулась мне из-за прилавка. На ее подбородке рос белый волос, а седые волосы на голове были убраны под сеточку. Я заказала кафе кон лече 47 и пандебоно. На черном фартуке хозяйки белели отпечатки запачканных мукой пальцев. Я улыбнулась ей, а Кассандра нащупала мою руку и крепко схватила за запястье.

– А зачем ты пришла так рано, Петрона?

Петрона взяла свою чашку кофе. И снова поставила. Выдавила улыбку. Ей это удалось с трудом. Она смотрела себе под ноги.

– А вы почему решили прогулять школу? Почему именно сегодня?

Меня напугал тон ее голоса – какой-то официальный и слегка умоляющий.

– Ты же не допустишь, чтобы с нами случилось что-то плохое, Петрона? – спросила я. Глаза Петроны наполнились слезами, она почти сразу отвернулась, а потом хозяйка поставила перед нами две большие чашки кофе с молоком и произнесла:

– Не бойтесь последствий, девочки. Опыт – лучший учитель. – Она подвинула мне тарелку с пандебоно и подмигнула. – Родители узнают, вас накажут, вы усвоите урок и никогда больше не будете прогуливать – вот что будет. Тут нечего бояться. – Взяла нож и стала резать морковь.

Я кивнула ей и повернулась к Петроне, но не успела ничего сказать, как звякнул колокольчик и в булочную ворвался Воробей. Он запыхался.

– Петрона, – настойчиво произнесла Кассандра, – что происходит?

Воробей обнял Петрону за плечи.

– Я позвал ее выпить кофе. – Он широко улыбнулся, показав свои ровные белые зубы. Петрона напряглась под тяжестью его руки. Уставилась на хозяйку.

Кассандра сердито смотрела на Воробья.

– Прости, но кто ты такой?

– Я – парень Петроны. – Он посмотрел на меня. – Пигалица же сказала.

– Я не пигалица, – возмутилась я.

– Молодой человек, вас не учили, что ли, не цепляться к женщинам? – Хозяйка прекратила резать морковь и помахала ножом у Воробья перед носом. – Если не хотите, чтобы я вышвырнула вас из моего заведения, следуйте правилам приличия.

На лице Воробья мелькнула улыбка.

– Как скажете, сеньора. Мы просто собрались здесь, чтобы поговорить об их отце. Видите ли, он только что умер. Поэтому все на нервах. А этих бедных чертенят надо отвезти домой. – Воробей достал из переднего кармана джинсов пачку мятых купюр. Сверху насыпал мелочи, и в ушах гулким эхом отозвался звон монет, падающих на деревянный прилавок. Одна монетка завертелась и никак не могла остановиться. При чем тут наш папа? У меня задрожал подбородок; Кассандра сжала мою руку. Я чувствовала, как бьется в ее пальцах мой пульс.

Хозяйка булочной опустила нож.

– Сначала вы сказали, что они прогуливают, теперь – что их папа умер. – Она сняла трубку телефона. – А на самом деле что? Я звоню в полицию. Вы двое, убирайтесь отсюда. А девочки пусть останутся. Алло, полиция…

Воробей не спеша встал. Он улыбался. Взял Кассандру за воротник куртки. Кассандра повисла в воздухе.

– Полиция, полиция! Приезжайте скорее! Ограбление!

Я разбежалась и врезалась в Воробья, а Кассандра забила ногами и ударила его по лодыжке. Вырвалась, побежала, и я бросилась за ней.

Звякнул колокольчик, я услышала голос Петроны: «Бежим, бежим отсюда!» − но мы уже выскочили за дверь на широкий тротуар. Позади раздался грохот бьющихся тарелок, крик хозяйки, звук пощечины. Оглядываться я не стала. Кассандра бежала по улице. Мой рюкзак, набитый звенящей мелочью, оттягивал спину. Я оглянулась; позади никого не было, а когда снова повернулась, Кассандру не увидела. Улицы были пусты. Куда она свернула? Налево? Направо?

Сама я свернула налево и, запыхавшись, помчалась по переулку. Забежала за угол здания, перешла улицу и заплакала, не замедляя бег. Петрона или Воробей в любой момент могут меня догнать. Я огляделась по сторонам, поискала сосны и ворота моего района. Не бойтесь последствий, девочки, сказала хозяйка. Как можно было заблудиться в такой-то момент?

Я спряталась за помойкой. Вдыхала, но не выдыхала. Укусила себя за руку и попыталась сосредоточиться. От булочной я бежала всего три минуты, а мы с Кассандрой шли туда минут пять; значит, до нашего района минут восемь, не больше. Вокруг высились многоэтажки, машин на улице не было. На тротуарах не было пешеходов.

Может, спрятаться и дождаться какого-нибудь прохожего, а потом попросить о помощи? Я взглянула на небо. Дыхание снова участилось. Всходило солнце, на небе золотились облака. Если я буду сидеть здесь, недалеко от булочной, они меня найдут.

Я встала и снова побежала. Надо было убежать подальше; тогда я смогу спрятаться. Жаль, что я совсем тут не ориентируюсь, в отличие от Кассандры. Живот скрутился в узел, я пыталась сосредоточиться и бежать как можно быстрее, хотя уже задыхалась и хрипела. На бегу попыталась вспомнить маршрут школьного автобуса – если вспомню, где мы проезжали, смогу вернуться домой. Смотрела на свои туго завязанные бантиком шнурки, и все плыло перед глазами. Мы садились в автобус… Сначала он ехал вперед, а потом сворачивал налево. Дальше проезжал три квартала прямо, поворачивал направо и останавливался у другого района, также огороженного забором. Из окна виднелась лужайка и шведская стенка на детской площадке, окрашенная в цвета радуги. А что потом? В этот момент я всегда доставала книгу и читала, не поднимая головы, пока мы не приезжали в школу.

Теперь я бежала и смотрела по сторонам. Если найду ту шведскую стенку, смогу найти дорогу домой.

Я закашлялась. Больше я не могла бежать. Снова осмотрелась, пытаясь увидеть хоть что-то знакомое. И увидела акведук.

Акведук глубиной четыре метра бежал между улицами; по нему стекала дождевая вода. Когда мы ехали на школьном автобусе, городской акведук попадался на глаза несколько раз, и я знала, что в одном месте он проходит совсем рядом с нашим домом. Да, но куда мне дальше идти? Я вспомнила, что рядом с нашим домом кто-то написал на акведуке баллончиком: «Когда тебя начнут насиловать, расслабься и получай удовольствие». Эту надпись я увидела из окна автобуса, а потом из окна маминой машины и спросила ее, что это значит. Помню, меня поразила формулировка – не «если» тебя начнут насиловать, а «когда», словно это неизбежно; поразило меня и то, как мама запрокинула голову и расхохоталась, когда я сказала ей вторую часть: «Расслабься и получай удовольствие». Закончив смеяться, она посмотрела на меня и произнесла: «Милая моя, если это случится с тобой, отбивайся изо всех сил и беги».

Если я найду это граффити, то найду и дорогу домой.

Я стала разглядывать надписи: «Здесь был Томас», «Убийцы Галана…». Нужной мне надписи не было. Я уже собралась побежать в другую сторону, когда рядом притормозила машина. На пассажирском сиденье сидела Петрона, а за рулем – незнакомый мужчина. Мужчина выскочил из машины. Увидев его черную бороду и спортивные штаны, я скинула рюкзак и побежала. До проспекта оставалось совсем немного; правое легкое пронзила острая боль, но я подумала – сейчас я выбегу на дорогу, кто-нибудь остановится и мне поможет. Но машин рядом не было. Я снова заплакала. Оглянулась и увидела Петрону: та сидела на пассажирском сиденье, обхватив голову руками. Неужели она на это пошла?

Бородач догонял меня. Я закричала, когда он царапнул пальцами по моей спине. Тротуар подпрыгивал перед глазами, острая боль в правом легком усиливалась. Вдалеке я увидела такси с янтарно-желтой лампочкой на крыше. Закричала, замахала руками, пытаясь привлечь внимание водителя. Тот посмотрел в мою сторону и отвернулся, включив левый поворотник. Бородач схватил меня и дернул; я упала, ударилась головой. Звенело в ушах, но я была в сознании. Попыталась освободиться. Мигающая янтарная лампочка такси скрылась за поворотом; бородач заломил мне руку за спину, и от боли я обмякла. Внутри меня что-то оборвалось, и я поняла, что Петрона предала меня.

Бородач потащил меня за ногу к машине. Цемент обдирал кожу, но кричала я не от боли. Я кричала Петроне: «Как ты могла? Как ты могла?» Петрона вышла из машины и стояла рядом, схватившись за живот, – ее рвало, она плакала, дрожала и не смотрела в мою сторону. Я пыталась цепляться за трещины на тротуаре, за травинки и камни, но все было бесполезно. Бородач подхватил меня на руки и бросил в багажник машины с работающим мотором. Закрыл багажник, и я осталась в темноте; потом мы поехали, и громкие звуки кумбии заглушили мои крики.

Я вспомнила темное небо и силуэт Кассандры, стоявшей в профиль. «Не слышу тебя, Чула. Что ты сказала?» – нараспев произнесла она. Все горело: кожа, легкие, горло, глаза. С закрытыми и открытыми глазами было одинаково темно. Петрона была на пассажирском сиденье той машины, что увозила меня прочь. Мне не хватало воздуха.

Машина свернула влево; мы ехали прямо двадцать секунд. Если запомню повороты, подумала я, найду дорогу назад, когда сбегу. Мне было одиноко; я чувствовала себя затерянной и еще не открытой галактикой. Справа в багажнике была щелочка, искрившаяся светом. Мы снова свернули влево. Затем, еле различимо из-за кумбии, донесся звук мотора второй машины; водитель нажал на тормоза, и почти сразу мотор снова взревел. Я как можно сильнее забила ногами в крышку багажника и закричала в щелочку, сквозь которую пробивался свет. В этот крик я вложила все свое отчаяние, и с этим криком что-то внутри меня надорвалось. В крике воплотилось все, о чем я прежде молчала: бороздка над мамиными поджатыми губами, раковина улитки в моей ладони, разбухшая инопланетная кожа Петроны, проглотившая ее глаз и кончики ресниц, спина бабули, утыканная иголками, как у дикобраза. Я забыла, кто я и где я, и в какой-то момент мне стало казаться, что кричит кто-то другой. Потом я услышала громкий и длинный клаксон. И еще один. И еще.

Мы резко свернули вправо, потом влево. Я ударилась головой о крышку багажника. Мы ехали вверх по склону; клаксоны остались позади. Я не могла дышать, но мне нужно было сосредоточиться. Я ошиблась насчет Петроны; теперь мне надо было вернуться домой к маме.

Я вытерла слезы. Ничего, я найду способ выбраться отсюда. Нужно быть такой, какой меня воспитывала мама. На ощупь поискала в багажнике что-то, что могло послужить оружием, но ничего не нашла. За металлическим выступом тянулся какой-то длинный тонкий кабель, тот вел к замку. Явно он был для чего-то предназначен, но для чего? Я сунула пальцы за выступ, пытаясь ухватиться за кабель. У меня получилось, и, когда мы опять резко свернули вправо, дверь багажника неожиданно щелкнула и распахнулась. Я резко выдохнула и тут же подхватила ее, чтобы ни Петрона, ни водитель ничего не заметили. Потом рассмеялась. Я смогу убежать.

В багажнике стало еще темнее. Мы въехали в тоннель. Когда водитель нажал на тормоза, я распахнула дверь багажника и выпрыгнула. Упала, ободрала коленку, снова встала и побежала. Взвизгнули колеса, закричала Петрона, закричал бородач, а я бежала прочь. По тоннелю, по ступенькам, на улицу, где свет ударил в глаза. Я запыхалась; все плыло перед глазами, но я продолжала бежать.

Забежала за угол дома, там лежала картонная коробка. Я хрипела, казалось, что я тону. Колени подкосились. Но я не упала: согнулась пополам и схватилась за коробку. Легкие расплавились, как сироп. Я никак не могла отдышаться. Потом рядом оказалась Петрона; она стояла на коленях, плакала и сиплым голосом повторяла: «Чула, Чула, прости меня». Я не могла говорить. Я хотела сказать: «Отстань от меня», но не могла. Пыталась оттолкнуть ее, вскочить и побежать, но все вдруг затуманилось – Петрона с черными потеками туши на щеках и пепельно-серым, как у призрака, лицом. «Чула, прости меня». Хозяин лавки, подметавший улицу, хозяин другой лавки, приподнимавший железные рольставни… Петрона держала меня за запястье. «Успокойся, Чула, успокойся». На противоположной стороне улицы кто-то отпирал замок на цепи. Я упала на колени на грязный асфальт. «Чула, дыши». Я уперлась ладонями в тротуар, почувствовала трещины и травинки; я тонула и не могла отдышаться.

Галан, истекающий кровью на подиуме; слетевшая туфелька; мамина сигарета, ее кончик, окруженный черным нимбом истлевшей травы. Жар, холод; я тону, я дышу…

Я надеялась, что Кассандре удалось сбежать, а мама меня ищет. Легла лицом на асфальт, и все померкло, а голос Петроны твердил: «Чула, ты должна успокоиться, тут нельзя оставаться, прошу, Чула, успокойся». Ее тонкие белые пальцы дрожали перед моими глазами, а потом я услышала мамин голос, громкий, а потом тихий, как шум уходящего поезда: «Пойдем, Петрона, я покажу тебе твою комнату».