Плод пьяного дерева

27 Волчье логово

Рано утром мама растрясла нас и затолкала в машину прямо в пижамах: садитесь, садитесь. Она понеслась по проспектам, не останавливаясь на красный; шины визжали на резких поворотах.

– Мам, куда мы едем? Куда ты нас везешь? – твердили мы.

Лишь когда мы свернули на проселочную дорогу и очутились в том месте, где мальчишка прижал грязную ладонь к стеклу с моей стороны, я поняла. Мы поднимались по оранжевому холму; он рос, рос и постепенно заполнил собой все лобовое стекло. Я даже ущипнула себя – может, мне это снится? Холм выглядел иначе: он был мокрый и цвета ржавчины, а в воздухе пахло гарью. Что мы найдем на размытом дождями склоне? Петрону, разрубленную на кусочки на матрасе в хижине? Папу, привязанного к дереву? А может, мы увидим Воробья, жарящего на костре звериную тушку?

Мы ехали по дороге, идущей вдоль холма. Мама сказала:

– Здесь повсюду партизаны; мы скоро уедем.

– Мама, подумай, – сказала Кассандра, – что, если парень Петроны здесь?

Я представила парня Петроны. Здоровый, как скала, он жарил свинью на костре.

Мама припарковалась там же, где и в прошлый раз. Деревья на склоне вырвало с корнем. Сошел грязевой поток и принес с собой кучу мусора, на дороге лежали крупные камни и галька.

– Ее парень, да. – Мама открыла дверь машины. – Он-то мне и нужен.

Мы вытаращились на нее; она стояла у машины, смотрела на размокший склон и засучивала рукава.

– Она умом тронулась, – шепнула Кассандра, но мне так не казалось. Мне тоже нужны были ответы.

Я вышла из машины. Повсюду валялись сломанные доски, куски пластиковых стульев и покрышки – мусор с вершины холма. Мама нашла просвет между камней, куда нас в прошлый раз повела донья Лусия, и начала карабкаться. Я побежала за ней.

– Мам, не глупи! – крикнула Кассандра.

Я поскользнулась и услышала за спиной голос сестры:

– Фу, как тут грязно.

Вскоре рукава и штанины моей пижамы совсем запачкались, хотя мы поднялись невысоко. Я посмотрела наверх и увидела, как мама бьет ботинком по земле и встает в это место, прокладывая для нас что-то наподобие лестницы. Я поняла, что нужно наступать в ее следы, и карабкаться стало легче. Из грязи торчали обломки пластикового мусора. Мы карабкались на холм, подтягиваясь и соскальзывая, словно мы были в исполинском чреве живого существа. На пути нам встретилась разрушенная хижина – та просто сползла вниз по склону и остановилась на полпути к подножию оранжевого холма. Опоры сломались, заменявший крышу брезент трепался на ветру, держась на одном-единственном оставшемся столбике. Холм сожрал этот дом, тот скользнул в его длинную глотку и остался там навсегда.

Запах гари усилился, что-то горело. Мы взобрались на первый уступ, и я увидела громадную гору мусора, из которой торчали ящики, сломанная мебель, тряпки и пластик. Над холмом поднимался черный дым.

– Чула, зажми рот, этот дым ядовитый, – сказала Кассандра. Она зажала нос воротом поношенной пижамы, покрывшейся пятнами грязи. Я сделала то же самое.

Некоторые лачуги не пострадали, но их окружали горы мусора и обломков. Жители собирали обломки, доски и камни, расчищая пространство вокруг своих жилищ. Поначалу никто не обращал на нас внимания. У каких-то лачуг сорвало крышу, или же они наполовину ушли в землю. В одной из таких полуразрушенных хибар сидела старуха и раскладывала перед собой пластиковые вилки.

Рядом люди жарили кукурузу на большом костре.

Внезапно наступила тишина. Я слышала лишь треск костра. Жители инвасьона нас наконец-то увидели. Из всех дверей и окон, если их можно так назвать, на нас устремились взгляды.

Мама громко произнесла:

– Мне нужна Петрона Санчес или информация о ее местонахождении. Заплачу любому, кто что-нибудь знает. – Она замедлила шаг, огляделась, откликнется ли кто-нибудь на ее слова. Ветер трепал рваные простыни. Мы стояли в том месте, где в прошлый раз мальчик с трехногой собакой принял Петронино платье для первого причастия за свадебное, но шалаша того мальчика уже не было: осталась лишь голая земля.

Мы бежали за мамой, карабкаясь к дому Петроны. Оранжевая грязь все больше налипала на ладони и ботинки. Когда мы взобрались на самую вершину, я увидела, что дом Петроны тоже разрушен. Столб, на котором держалась вся конструкция, по-прежнему торчал, но стена и крыши упали. Остался лишь угол, накрытый треугольным куском обрушившейся кровли, там был проход, ведущий в подобие маленькой пещеры. Я обернулась и посмотрела вниз. Прежде на склоне стояли дома; теперь их не было. Может, их останки и сожгли в той куче? Посмотрела вниз – в огне угадывались сломанные доски, рваные тряпки, ножки и спинки сломанных стульев.

Рядом с домом Петроны было так тихо, что мы сразу поняли: внутри никого нет. Ни мама, ни Кассандра в пещерку не пролезли, и на разведку отправили меня. Что, если Петрона лежит там на матрасе? Может, она оставила записку? Какой-то намек, который подскажет, где они держат папу и где сама Петрона.

Я поползла на животе и пролезла под рухнувшим потолком из рифленой жести.

– Чула, что ты видишь? – крикнула Кассандра.

Впереди забрезжил свет. Я поползла туда. Крыша над матрасами наполовину осталась цела. Свет падал на смятые простыни; тут и там на матрасах скопились маленькие лужицы. Я встала в полный рост.

– Тут все разрушено, – крикнула я.

Цветы в разбитых горшках валялись на земле. Одна стена накренилась, на полу лежал сломанный стол с выдвинутым ящиком, а в ящике – сломанные солнечные очки, гвоздик и маленький пластиковый солдатик.

– Сеньора Альма! – донесся голос с улицы. Я узнала мать Петроны, повернулась и тут же стала выбираться наружу. – Вы не видели Петрону? – спросила донья Лусия. – Она пропала! Вы видели ее вчера?

Я ползла на свет. Если донья Лусия не видела Петрону, может, та сейчас с Воробьем? Локти тонули в грязи.

– Сеньора Альма! Вы меня слышите?

Я ударилась головой о лист рифленой стали – бывшую крышу дома Петроны, – но продолжала ползти.

– Сеньора Альма?

Колени скользили по грязи, руки почти дотянулись до выхода.

В тишине зазвенел мамин голос:

– Где ее парень? – Голос был острым и холодным как сталь, а голос доньи Лусии напоминал размокшую грязь под моими ногами. – Ты знаешь, где она! Ты знаешь, где она, но говорить не хочешь, ты, vieja despiadada 50, отвечай, где она!

В просвет я увидела, как мама нависла над доньей Лусией; та выглядела жалко, стоя на коленях в грязи; седые волосы были сплетены в спутанную косу.

– Сжальтесь над матерью, потерявшей ребенка, – взмолилась донья Лусия, а потом прикрыла рот рукой и процедила: – Проклятая полукровка! – Она вскочила и дернула маму за рубашку: – Отвечай, что ты с ней сделала!

Донья Лусия рвала на себе волосы, кричала и билась в судорогах, а я, выбравшись, подбежала к Кассандре и вцепилась в нее. Петрона пропала, а ее мать обезумела от горя. Если Петрона не на матрасе, где же она лежит, порубленная на кусочки?

Донья Лусия выпрямилась, а дальше словно кто-то закричал: «Камера, мотор!». Поднявшись, она изменилась в лице, от ее агрессии не осталось и следа, на лбу над нахмуренными бровями залег треугольник из морщин, а глаза потеплели.

– Прошу вас как мать: идите в полицию. Расскажите, что случилось с Петроной. Вас они послушают, вы же городская. Они станут ее искать. Меня полицейские слушать не будут. – Донья Лусия похлопала маму по руке, посмотрела вниз и потянула ее за руку. – Участок здесь рядом, пойдемте, сеньора Альма, всего пара минут. Пойдемте.

Мама не шевелилась.

– Где ее парень?

Донья Лусия полезла по склону, хватаясь за размокшую грязь.

– Да не знаю я, где он, мы теряем время! Надо идти в полицию! – Тут она заметила нас с Кассандрой; мы стояли в пижамах, прижавшись друг к другу, все в грязи. Она ткнула маме пальцем в лицо. – Уж не знаю, что с вами случилось, но Петрона тут ни при чем! Вы меня слышите? Петрона пропала! Зачем вы тут стоите? Зачем вам этот парень?

Мама обвела взглядом холм, красную землю и поднимавшийся вверх столп черного дыма.

– Буря никого не щадит, – пробормотала она, взяла нас за руки, и мы ушли.

Раньше я много раз вступалась за Петрону, защищала ее и оберегала. Но сейчас, когда мои ноги тонули в грязи и я шла за мамой, чувствуя, как ее холодная рука тащит меня вниз по крутому склону, я поняла, что Петрона пропала, но и папа пропал тоже. Я уходила, зная, что бросаю Петрону. Мы все ее бросили. Когда мне грозила опасность, Петрона предпочла защитить меня в ущерб себе. Теперь мне больше не грозила опасность, а мы и пальцем пошевелить не собирались, чтобы ей помочь. Я предпочла себя Петроне. Это осознание тяжелым грузом легло мне на сердце.

Мы продолжали спускаться; ноги вязли в грязи, и та засасывала их, как мокрая перина, заставляя нас спотыкаться и падать; ее приветливая мягкость не давала нам подняться и приглашала остаться внизу навсегда, утонув в темном чреве земли. Мы скользили вниз, по сути падая, но по возможности осторожно; часть пути просто проезжали, как с горки, не давая себе разогнаться и хватаясь за камни, зарываясь руками в землю. Иногда грязь скапливалась под ногами, образуя что-то вроде ступенек. На уступе, где хижины стояли наиболее кучно и горел мусор, я подумала: а ведь я все еще могу попросить маму вернуться и помочь Петроне. Но вслух я ничего не сказала. Мы молча пробежали по уступу и съехали вниз по шелковистой грязи. Похитили ли ее, как папу? Поменялась бы я с ней местами, если бы могла? Грязь хлюпала в ботинках.

У подножия холма я увидела мальчика, которого Петрона называла Хулианом. Тот стоял, прислонившись к нашей машине. Трехногая собака сидела рядом, высунув язык. Хулиан не пошевелился, когда мы подошли, хотя собака завиляла хвостиком. Увидев нашу грязную одежду, он усмехнулся.

– Верно говорят: один раз побывав в инвасьоне, уже никогда не отмоешься, – сказал он и лукаво улыбнулся; ему нравилось видеть, что мама напугана, что она вцепилась в ключи от машины и костяшки ее побелели, а мы с Кассандрой обошли машину с другой стороны, стараясь держаться от него подальше. Он взглянул на меня и с притворным равнодушием принялся разглядывать свои ногти. – Сеньора, слышал, вы ищете Петрону. – Говори, что тебе известно. Мне некогда.

Хулиан зевнул и потянулся.

– Птички с Холмов напели, что вы готовы дорого заплатить. – Мама глянула на холм, высившийся за его плечом. Тот выглядел пустынным, но потом на уступе показался человек. Человек с черной бородой. Он был похож на бородача, который схватил меня, но все же я сомневалась. Он вел на поводке ослика и смотрел в нашу сторону.

– Мама, поехали, – сказала я.

– Я знаю, что с ней случилось, – произнес Хулиан, сел на корточки и погладил собаку. – Сколько заплатите?

Я взглянула на уступ. Мужчин было уже пятеро; они сбились в кучу и смотрели вниз, показывая на нас пальцами.

– Мама…

Хулиан встал.

– Ваша дочка совсем ждать не умеет? – Он посмотрел на меня. Мама посмотрела наверх, достала купюру из кармана и протянула мальчику. Тот поднес ее к свету, рассмотрел и скомкал в кулаке. – Я был там, когда ее привели. Бедняжка Петрона; они ее опоили. И парень тот был с ней. Он ее и привел.

– И где он сейчас? Как его зовут? – спросила мама.

Хулиан коснулся ее волос.

– Послушайте, сеньора, отдавайте все деньги, что лежат в вашей красивой сумочке, и я вам все расскажу.

Кассандра воскликнула:

– Мама, я знаю, как его зовут! Что ты делаешь? Нам надо ехать!

Мужчины начали спускаться по склону и направлялись к нам. Мама глянула на них через плечо.

– Но знаешь ли ты его настоящее имя? – усмехнулся Хулиан. – На улице его кличут Воробьем, но это вам не поможет.

Мама вставила ключ в замок на водительской дверце и разблокировала двери. Мы с Кассандрой юркнули в машину, а мама схватила Хулиана за воротник.

– Имя говори! За что я тебе заплатила?

Хулиан улыбнулся.

– Скажу, сеньора, раз вы уже обниматься полезли.

Мужчины были уже близко. Мы видели их лица: у одного волосы были светлые, у двух других были бороды, но я не узнала среди них бородача, который меня схватил. – Что ты делаешь, мама, поехали!

Мама прижала Хулиана к машине.

– Имя.

– Сеньора, он усадил ее в машину, где было еще пятеро. Ее наверняка уже нет в живых.

Мама яростно выдохнула, отпустила Хулиана и села в машину.

– Сиприано, – крикнул Хулиан нам вслед, – фамилию не знаю!

Мама дала задний ход, шины завертелись в грязи, забуксовали, и мы рванули вперед на полной скорости. Я обернулась и посмотрела сквозь заднее стекло; Хулиан плелся по дороге, за ним ковыляла трехногая собака, пятеро мужчин выбежали на середину дороги и смотрели нам вслед, а потом оранжевые холмы растворились вдалеке, и вокруг снова выросли многоэтажки.

Дома никто не мог есть. Мы сидели, уставившись в тарелки с рисом и бобами, и ковыряли вилками еду. Все трое были облеплены грязью с ног до головы. Все запуталось, и я никак не могла привести в порядок мысли.

Петрону опоили бурундангой. Ее наверняка уже нет в живых, сказал Хулиан. Понимала ли она, что с ней происходит, ведь ей уже приходилось пробовать плод Пьяного дерева?

– Может, пойти в полицию? – сказала Кассандра.

Мама смотрела на свои бледные руки, вцепившиеся в обеденный стол.

– В полицию нельзя. У них там свои люди. Нет. Надо все продавать и уезжать.

– Что? Но куда мы поедем? А если папа вернется?

Надо его дождаться!

– Можно поехать в Сан-Хуан-де-Риосеко. Там его видели в последний раз.

– В волчье логово, Кассандра? Они его убьют, если мы туда сунемся.

– Но компания же заплатит выкуп, мама? Они должны заплатить, иначе папу не отпустят!

– Мы продадим всё и уедем, – повторила мама. – Отец поймет, что случилось, и встретится с нами потом. Собирайте чемоданы, каждая по одному.

– Мам, ты что, серьезно?

– Мама, он нас не найдет! – закричала я.

– Сегодня же соберите все, что хотите взять с собой. – Мама встала и спокойно подошла к телефону. – Завтра я продам все, что не успеете собрать. Купим билеты в первое попавшееся место и уедем. Отец нас найдет.

– Но мы не можем уехать!

– Мам, я никуда не поеду! – воскликнула Кассандра.

Мама сняла трубку и начала обзванивать знакомых; всем сказала, что у нас большая распродажа, мы уезжаем из страны и продаем все наши вещи.

Она достала два маленьких чемодана, расстегнула молнии и положила один на мою кровать, а второй – на кровать Кассандры. Я собрала одежду, потом стала ходить по дому и собирать все, что представляло для меня какую-то ценность: маленький радиоприемник, пластиковые браслеты пастельных цветов, маленького хрустального слоника, деревянную ложку, мамины черные тени, папин красный шерстяной носок. Набив чемодан до отказа, я спустилась вниз и спрятала маленький телевизор из гостиной в ванной у Петроны. Не хотела, чтобы мама его продала. Я не представляла, как смогу без него жить.

На чердаке Кассандра выбирала вещи. Со слезами на глазах она положила в чемодан одежду, шахматную доску, содержимое выдвижного ящика. Я страшно устала от всего, забралась под кровать и уснула.

Мне снова снился папа. Мы с Кассандрой танцевали вальс в пустом бальном зале. Папа стоял за окном и смотрел на нас с улицы. Он постучался в стекло, но мы даже не повернулись. Так он и стоял в саду нашего дома и угрюмо хмурился под сенью Пьяного дерева, но потом я заметила, что это не наш сад вовсе, а какое-то поле, где высились черные ели, а над головой ярко светили звезды.