Плод пьяного дерева

9 Маленькие белые булочки

Я пугалась, когда слышала выстрелы. Но страшнее всего было то, что никогда нельзя было понять, стреляют в тебя или в кого-то другого. Незнание пугало сильнее всего. Сначала выстрел, потом ждешь, куда попадет пуля. Я вспомнила Галана: на платформе он видел ликующую толпу, которая выкрикивала его имя, а потом, когда он лежал и умирал, видел совсем другое: толпу, убегавшую прочь.

После этой поездки я постоянно думала, не сказать ли маме, что мне чудится запах крови, но все же предпочла промолчать. Мама сказала, что в стране объявили чрезвычайное положение. По телевизору Пабло Эскобара называли «мозгом». Кассандра объяснила: это значит, что Эскобар велел убить Галана. Я не понимала, как можно проснуться утром и приказать кого-то убить, поэтому внимательно вглядывалась в фотографии Эскобара, когда их показывали по телевизору: черно-белая улыбка, близко посаженные глаза, накрахмаленный распахнутый воротник гавайской рубашки. Казалось, эти фотографии сделаны в фотобудке на вечеринке, хотя на деле его сфотографировали в полицейском участке, и он держал перед собой табличку с надписью «Тюрьма Медельина, судебный отдел». Интересно, Эскобар сам стрелял в Галана? В новостях проигрывали запись, которую Эскобар отправил на радио; говорил, правда, не он, а один из его людей. «Идет война не на жизнь, а на смерть. Экстрадиция каждого из нас будет стоить жизни десяти судьям».

Кассандра тоже не знала, что такое экстрадиция 26. Я потыкала свою мертвую руку; та откликнулась слабой, как эхо, болью. «Что-то я запуталась», – сказала я Кассандре, а она ответила, что все просто: Пабло Эскобар был наркобароном.

По телевизору показывали колумбийских полицейских в синей форме; те конфисковали фермы, оружие, самолеты, яхты, ранчо и всю обстановку особняка Пабло Эскобара, хотя самого Эскобара там не было.

Кассандра легла на спину и закрыла глаза.

– Неужели они все это время не знали, где он живет? Как можно быть такими тупыми?

Особняк Пабло Эскобара напоминал парк аттракционов: там разгуливали жирафы, слоны, павлины, страусы, львы и антилопы; стояли роскошные автомобили, а краны были сделаны из золота. По словам репортеров, была проведена самая крупная облава на лос наркос в истории. Я поерзала на стуле. Я уже знала, что лос парас означает «силы самообороны», а лос наркос – «наркоторговцы», но обычно под лос наркос подразумевали одного человека – Пабло Эскобара. Подобно царю Мидасу, который все превращал в золото, Эскобар превращал старые слова в новые. Все, с чем он был связан, обретало приставку нарко-: вооруженные формирования становились «наркоформированиями», война – «нарковойной», адвокаты – «наркоадвокатами», конгрессмены – «наркоконгрессменами», фермы – «наркофермами», терроризм – «наркотерроризмом», а деньги – «наркоденьгами».

Петрона выключила телевизор.

Я пошла в свою комнату и взяла атлас, подаренный папой. Встала на колени у кровати, нашла карту Колумбии, закрыла глаза и сосредоточилась. «Куда укажет палец, там прячется Пабло Эскобар!» – загадала я. Так я узнала, что Пабло Эскобар прячется в Пасто, Буэнавентуре и Вальедупаре. Но я продолжила, и на этот раз палец указал на города, что были гораздо ближе к Боготе: Субу, Чиа, Анапойму, Усме и Сипакиру.

По телефону папа кричал на маму. «Я запрещаю тебе идти на похороны Галана! Альма! Ты меня слышишь? Не смей забирать девочек из школы!»

С Кассандрой и со мной папа говорил ласково. «Как твоя ручка, куколка?» – промурлыкал он мне на ухо. Хотя папа ходил в местную телефонную компанию, связь по-прежнему была плохая, и его голос двоился. Один папа говорил полными предложениями и громко, а другой – тихо, повторяя лишь последние слова: ручка, куколка.

– Хорошо, – ответила я.

Папа рассмеялся.

– Ох, какой стойкий маленький солдатик.

«Солдатик», – прошептал второй папа.

– Папа, а Галан знал, что умрет?

Папа резко вдохнул, и на этот раз второй папа промолчал.

– Не знаю, Чула. Думаю, он догадывался, что нечто подобное может произойти. – Трубка затрещала, потом второй папа добавил: – Произойти, – а первый папа сказал: – Все мы когда-нибудь умрем.

Я взглянула на свою перевязь. Папа попросил позвать маму и теперь не стал на нее ругаться. Должно быть, они говорили обо мне, потому что мама посматривала на меня краем глаза и тихо угукала, соглашаясь. А когда повесила трубку, погладила меня по спине и сказала, что пойдет на похороны и возьмет с собой Кассандру, но меня не возьмет. Она объяснила это тем, что у меня болит рука, а она не хочет, чтобы мне стало хуже. Уже потом, в комнате, Кассандра сказала, что мама не возьмет меня потому, что я получила психологическую травму.

– Нет у меня никакой травмы, нет! – бросилась я к маме. – Мама, я же была там, когда его застрелили! Я должна попрощаться!

– Ты можешь и дома попрощаться, Чула, какая теперь разница.

– Если нет разницы, зачем ты идешь?

Мама щелкнула языком.

– Чула.

– Зачем идешь, зачем идешь, зачем идешь?

Кассандра с мамой тихонько ушли, я только услышала, как завелся мотор. Когда они уехали, я пошла в чулан и стала пинать ногой стенку, пинала, пока не явилась Петрона. Она взяла меня за руку, отвела на кухню, завернула лед в полотенце и сделала мне компресс на глаза. Я сказала Петроне, что мама и Кассандра меня предали, что нельзя было меня так оставлять, и она ответила, что я права. Глаза у меня будто опухли, их жгли слезы, а компресс холодил, но щеки промокли.

– Не плачь больше, детка. – Петрона сняла компресс. – Смотри, я здесь. Правда же? Я тебя не брошу. – В ее янтарных глазах плясали красивые серые крапинки. Она обняла меня, и я кивнула. А потом приложила лед к щеке.

Я думала о том, почему меня предали. Может, я что-то не то ляпнула. Кассандре я сказала, что у нее лицо как у летучей мыши, а маме запретила играть с Барби, потому что она не умела играть. А еще я сказала Кассандре, что мама лучше плетет косы, а маме – что у нее никогда не получится сварить такой вкусный шоколад, как варит Петрона, и можно даже не пытаться.

Мне стало лучше. Петрона взялась печь пирог лично мне. Она сварила в кастрюле темную густую карамель. Запахло ванилью. Петрона поставила карамель в холодильник, а я спросила, хочет ли она посмотреть похороны по телевизору в маминой спальне. Желтый свет из холодильника падал на ее лицо; она закрыла дверцу и стиснула челюсти. И не стала возражать, когда я взяла ее за руку и потащила вверх по лестнице.

Мы сели на мамину кровать. По телевизору показывали накрытый флагом гроб; его несли по главной площади Боготы. Сверху лежал красивый цветочный венок. Вообще-то, смотреть похороны из дома было даже лучше, ведь так их можно было увидеть с разных ракурсов – и с высоты птичьего полета, и как будто ты находишься в толпе, и совсем рядом с гробом. Я подумала, что гроб похож на черную дыру; Галан в нее провалился, и то, что сейчас с ним происходит, является великой тайной – сердце остановилось, а тело разлагается. Станет ли Галан благословенной душой в чистилище? Он не производил впечатление грешника, но разве с ходу поймешь. Недаром в пословице говорится: «Снаружи гладко, а внутри гадко». Может, он уже присоединился к благословенным душам и бродит где-то по нашему району.

Показывали улицы, заполненные людьми; все чем-то махали – белыми платками, белыми рубашками, колумбийскими флагами, кусочками красного пластика. Отовсюду смотрело лицо Галана – с плакатов, листовок, флажков. Его лицо трепетало на ветру. Оно смотрело на меня с окон маминой спальни.

Петрона не знала, что за люди несут гроб, но кажется, это были важные чиновники. По бокам маршировали солдаты в красивой форме. Они шагали строго в ногу; у них были фуражки с золотыми козырьками. Толпу сдерживали полицейские с автоматами, но они разрешали бросать белые и красные гвоздики в ехавший за гробом черный лимузин. Гвоздики падали на крышу и капот. Петрона сказала, что в лимузине, наверное, едут родственники Галана; они сидят, в то время как простые люди стоят и толкутся. Я сказала, что лучше бы они шли за гробом, как все, но с другой стороны, они только что потеряли близкого человека.

– Если бы мама умерла, мне бы тоже захотелось присесть, – рассудила я.

– Но у тебя есть выбор, детка, – ответила Петрона.

Я высматривала маму и Кассандру – не покажут ли их по телевизору? – но на экране было очень много крошечных лиц. Тысячи людей – кто-то вскарабкался на деревья и фонарные столбы, другие выглядывали из окон, но больше всего – в толпе; мужчины плакали, женщины пели. «А разве он есть не у всех, выбор?» – подумала я, не в силах оторваться от телеэкрана. Люди размахивали белыми платочками – целый океан белых полотняных волн. Они скандировали: Se vive, se siente, Galán está presente 27, а нарядные солдаты у гроба резко махали руками в белых перчатках.

В дверь позвонили. «Я открою!» – крикнула я, вскочила и бросилась вниз, в коридор. На пороге стоял юноша. У него была короткая пушистая африканская прическа и острые скулы. Глаза и уши были маленькие, а губы – большие и коричневые.

– Привет, – сказал он, – мама дома? – Я не ответила, а он улыбнулся и поднял брови. – Я пришел снять замеры для ковролина.

Я склонила набок голову и посмотрела на него. Он был в дырявых джинсах, и сквозь дыры виднелись коленки. Совсем не похож на человека, который стелет ковролин. Я это сразу поняла. Парень был слишком молод, при себе у него не было инструментов, даже сумки. Я уже хотела захлопнуть дверь у него перед носом, но Петрона схватилась за дверную ручку у меня за спиной и сказала, что мама предупредила ее: должен прийти мастер и снять замеры для ковров. Она смотрела на ковролинщика, выпятив губы и пытаясь не улыбаться. Петрона была ему рада. Я так и стояла на пороге, когда он прошел мимо меня в дом. В последний момент я схватила его за полу фланелевой рубашки и потянула назад, на придверный коврик. – Ноги не хочешь вытереть? Ты нам весь ковер испачкаешь.

Он распушил ноздри, поджал губы и вытер ботинки.

Помрачнел. Потом усмехнулся.

– Проходи в гостиную, садись, – сказала Петрона, но парень не ответил и важной походкой прошагал дальше.

Я не знала, где именно он должен был поменять ковролин, но он обошел и осмотрел все: мебель, картины, лампы, декоративные тарелочки на подставках… Увиденное, кажется, его впечатлило, хотя он и сказал:

– Тут тесно, как в банке с сардинами.

Из кухни он прошел в патио, потом заглянул в комнату Петроны, а когда вернулся, Петрона повторила:

– Сядь, пожалуйста.

Но парень вдруг принялся изучать лестницу. Опустился на колени, увидел, что поверх ковролина на ступеньках лежит дорожка, и рассмеялся.

– Ковер поверх другого ковра, – сказал он.

Петрона тоже хихикнула, прикрыв рукой рот.

Ковролинщик провел пальцем по золотистой планке, что удерживала дорожку на месте, затем схватил и отодрал. Зажал ее в кулаке, повернулся к нам и торжествующе улыбнулся. Сел на лестнице, достал нож из кармана и, склонившись над планкой, стал скрести металл.

Через некоторое время он с довольным видом показал мне планку:

– Смотри. Совсем некачественная. – Там, где он поцарапал планку ножом, слезла золотая краска.

Установив планку на место, парень стал подниматься по лестнице. Мы с Петроной переглянулись и пошли за ним. На лестничной площадке он бесцеремонно приподнял картину, словно надеялся увидеть за ней сейф. Я фыркнула, а он шутовски поклонился и взмахнул рукой, словно это был его дом и он приглашал нас войти. Петрона нахмурилась, кашлянула и пошла впереди него. Он вытянул руку и рассеянно погладил ее по ягодицам, как папа иногда гладил маму. Петрона даже внимания не обратила. А я застыла на месте, пытаясь осмыслить все, что только что увидела: коленки в рваных джинсах, поцарапанная планка, рука, погладившая Петрону… Тут из маминой спальни донеслись какие-то звуки, и я бросилась посмотреть, что там творится. Когда я вбежала в спальню, ковролинщик стоял на четвереньках и заглядывал под кровать. А Петроны там не было, на бегу я успела заметить, что она почему-то стояла на лестнице на чердак.

Я скрестила руки на груди.

– Да ты кто такой вообще?

Из-под кровати глухо прозвучал голос:

– Я же сказал, девочка. Я пришел менять ковролин.

– И как же ты делаешь замеры без рулетки?

– Мне не нужна рулетка. Я всю жизнь этим занимаюсь и умею измерять на глаз.

– А зачем ты нашу служанку по попе погладил, если ты мастер?

Парень рассмеялся в подкроватную темноту. Потом сел и повернулся ко мне.

– Я не трогал попу вашей служанки. – Он наклонился к моему лицу. – Ты мне угрожаешь, что ли, девочка?

Тут в комнату ворвалась Петрона и встала между нами. – Тебе показалось, детка! Думаешь, я позволила бы незнакомому парню себя трогать? – Она повернулась к ковролинщику, махнула рукой и прищелкнула языком. – Еще чего!

Парень заулыбался, но тут Петрона сказала ему:

– Слушай, тебе пора идти.

Он пожал плечами и сказал, что все измерил. При этом он сверлил меня глазами цвета темной карамели.

Когда он ушел, Петрона сказала, что сама расскажет маме про ковролинщика. Наверняка его уволят, так что мне лучше забыть о том, что было. Я кивнула. А когда пришли мама с Кассандрой, я объявила им бойкот. Кассандра хотела рассказать про похороны, но я ничего не хотела слышать. Села на кровать, насупилась и стала баюкать забинтованную руку. В спальне мама срывала с окон плакаты Галана.

Вечером мама села на полу у наших кроватей и сказала, что теперь нам можно гулять только в районе. То есть отныне нам было запрещено ходить дальше будки Элисарио и переходить на ту сторону улицы, где был магазин со сладостями и продавались молочные коктейли.

Еще мама сказала, что заминированные машины и бандиты на мотоциклах теперь могут появиться где угодно.

Бандиты на мотоциклах расстреливали тех, кто как-то был связан с Пабло Эскобаром или, наоборот, выступал против него, и в этих перестрелках постоянно погибали прохожие. Мама казалась грустной, но я так на нее обиделась, что мне было ее не жалко.

– И долго нам нельзя будет никуда ходить? – спросила Кассандра. Луна освещала край ее кровати, и я видела, как под одеялом шевелятся ее ноги.

– Пока этого проклятого Эскобара не найдут, – сказала мама.

Я закусила губу; все-таки я не могла на нее обижаться. – А папе скажем?

Она разгладила наши простыни и села по-турецки.

– Папа скоро вернется домой. Мы решили, что вам нужен небольшой отдых. Мы поедем к бабушке и останемся там на каникулы. Вам понравится. – Мама положила одну ладонь мне на грудь, а другую – на грудь Кассандры. – Бабушка говорила, у нее родились крольчата.

– Какие каникулы, мама? – недоуменно спросила Кассандра. – Четверть только что началась.

Мама рассмеялась.

– Я поговорила с директрисой. Она разрешила пропустить учебу. Когда вернетесь, надо будет немного нагнать, но сейчас мы можем уехать.

– А как же мои подружки, мама? Хочешь, чтобы мы просто взяли и уехали? Я же все пропущу!

– Не веди себя как маленькая, Кассандра. Ты не пуп земли. Мы семья. Надо заботиться друг о друге.

– Ты всегда так. Как только что-то случается, сразу надо бежать к бабушке.

– А как же Петрона? – спросила я. – Что она будет делать?

– Домой пойдет, Чула. У нее своя семья. Давайте спать. Вам надо отдохнуть.

Мои веки отяжелели. Я попыталась представить семью Петроны, и воображение нарисовало кучу маленьких детишек с лицом Петроны, а за детишками – их маму и папу. Наша мама сказала, что в семье Петроны двенадцать человек, вот я и представила одиннадцать маленьких Петрон. Одиннадцать маленьких Петрон мыли полы, помешивали суп в кастрюле длинной деревянной ложкой, и их дом был абсолютно пустой, ведь Петрона сказала, что им нечего терять.

Тяжесть маминой руки на груди успокаивала. Я видела, как в свете луны пульсируют ее зеленоватые вены. Голова отяжелела и затуманилась. Я не хотела умирать. А ведь это может случиться в любой момент; чуть не повезет – и тебя уже нет. Мамины вены взлетели в воздух и парили в нем, как зеленые ветки, а потом превратились в волны в зеленом море, на которых покачивался потерянный корабль. Со всех сторон его окружили акулы, их белые брюшки блестели на солнце. Они парили в воздухе, и с серых хвостов капала морская вода. Рты были грустные, и, размыкая губы, акулы что-то невнятно бормотали.

Я расстроилась из-за того, как Воробей вел себя у Сантьяго, но, когда он был рядом, я не могла дышать. Не сердись, милая, иногда мне хочется за тебя заступиться. Хотел убедиться, что с тобой хорошо обращаются. А я и не могла на него сердиться. Я не сказала, что через несколько дней у меня день рождения, но Воробей взял мою руку и поднес к губам, как будто знал. Петрона, ты почему такая красивая?

Мы шли в горку в Холмах. Я взглянула на свои теннисные туфли. Туфли девчонки, которая могла бы не допустить смерти малыша Рамона, но допустила. Я была плохим человеком; подумав о Рамоне, я начала думать о Воробье и о том, как его мягкие веки прикрывают глаза.

Веки были черные как ночь, а белки глаз светились, как луна. Воробья я легко могла представить, а какие веки были у Рамона, уже не помнила.

Воробей требовал справедливости. Почему одни люди ценятся больше других? Он хотел, чтобы я поняла, что меня используют. Любил перечислять все, что было у Сантьяго и чего у меня не было. Я его слушала.

Мы обошли стороной детскую площадку, где нашли Рамона. Воробей повел меня вниз по тропинке на северную сторону Холмов, где была рощица. Мы сели на камень. Пели птицы, Воробей смотрел на мои губы. Рядом с ним я забывала обо всем. Когда я его целовала, во всем мире существовали лишь две вещи: песок на его губах и его сильная рука на моей талии.

Малышка Аврора меня прикрывала. Сидела у колодца в нескольких шагах. Она не слышала, чем мы занимались. В руках Воробья я задрожала и вернулась раскрасневшаяся. Будущее казалось полным безграничных возможностей.

Позже Аврора заплакала, горюя по брату. Я утешила сестренку. Повторила слова, которые сеньора Альма говорила девочкам. Пришло его время, сказала я, хотя это было не так; для нас все было иначе. Я могла бы не допустить смерти Рамона, если бы больше зарабатывала, если бы могла купить не только хлеб и газировку.

Я набрала воды в ведра и по дороге в хижину задумалась, погиб ли Рамон несправедливо и если да, то кто в этом виноват.

Хранить тайны в Холмах было невозможно. Кто-то сболтнул маме, что видел меня с Воробьем, и, когда я вошла в хижину, та стала кидаться в меня кастрюлями, пластиковыми мисками и тарелками. Как тебе не стыдно, Петрона! Ты, что ли, забыла, что умер твой брат? Он умер! Твой брат умер! Не хочу тебя видеть, уходи. Смотреть на тебя тошно.