Плод пьяного дерева

3 Дохлая мошка

Вдоме Петрона получила первые инструкции: ей предписывалось стирать, гладить и штопать одежду; оттирать полы, готовить, стелить постели, поливать цветы, подметать пол и взбивать подушки. Петрона не выглядела на тринадцать, хотя мама сказала, что ей именно столько. Лицо у нее было серое, глаза потухшие, как у старухи. Волосы подстрижены коротко, как у мальчика. Она носила белый фартук с кружевной оторочкой, как у парадной скатерти. Костяшки пальцев у нее всегда были красные.

Каждый день Петрона заканчивала работы в шесть. Ее комната была в задней части дома, за крытым патио. Возвращаясь из школы, мы с Кассандрой находили ее там: она сидела на кровати и слушала радио: из-под двери доносились приглушенные голоса мужчин, певших под тихую гитару. Мы ясно видели ее через незанавешенное окно. Петрона сидела неподвижно, прижав руки к груди. Иногда она раскачивалась, но обычно сидела, как безжизненная тряпичная кукла. О чем она думала, закрыв глаза? Подглядывая за ней, я воображала, что внутри Петроны все каменеет и, если оставить ее в покое, она превратится в камень. Иногда я была уверена, что уже почти превратилась, потому что ее щеки через стекло казались серыми, а грудь не вздымалась при дыхании. Петрона напоминала статую из гладкого гипса, какие выставляют во дворах частных домов и на площадях по всей Боготе: мама говорила, что это святые, но папа возражал, что это просто люди, которые сделали что-то хорошее и примечательное.

В доме за Петроной повсюду тянулся шлейф молчания. Ступала она беззвучно. Нарочно поднимала и ставила ноги поочередно, бесшумно, как кошка. Единственным звуком, возвещавшим о ее появлении, был плеск мыльной воды в большом зеленом ведре, которое она несла на второй этаж, держась за ручку обеими руками; вот тогда она ступала тяжело как слон.

Я слышала ее натужное дыхание, когда она таскала вещи вверх и вниз. Подносы с едой, швабры, мешки с одеждой, коробки с игрушками, чистящие и дезинфицирующие средства. Услышав первые охи и вздохи, я бросала на кровати недоделанную домашку и вставала у двери нашей общей с Кассандрой комнаты. Дверь открывалась налево, на лестничную площадку. Я смотрела на Петрону, а та смотрела на меня и вяло улыбалась. Потом, кашлянув, спускалась вниз и шла в мамину комнату. Я воображала, что в горле Петроны застрял кусок меха, ворсинки опутали ее голосовые связки, и потому она молчит; когда она откашливалась, мех слегка подрагивал и снова замирал, бархатный, как волосистый фрукт.

Оттого что Петрона всегда молчала, мама нервничала.

Мама очень старалась, чтобы Петрона заговорила. Она рассказывала бесконечные истории о своей семье с северо-востока, о своем детстве, об индейской бабушке, о том, как видела привидения. Но Петрона никогда ничего не рассказывала. Она лишь поддакивала маме: «Sí, сеньора Альма; no, сеньора Альма», и качала головой, желая выразить удивление или недоумение.

Нас с Кассандрой интриговало ее молчание. Мы специально крутились рядом, ждали, заговорит ли она с мамой. Решили, что она как уличная кошка, которую можно приманить блюдцем молока. Считали слоги, когда она удосуживалась что-то сказать. Соединяя кончик большого пальца с кончиками остальных пальцев, повторяли ее слоги про себя. Считали медленно и упорно и в конце концов пришли к выводу, что она никогда не произносила больше шести слогов подряд. Мы начали думать, что Петрона – поэтесса или, может, заколдована.

Я не говорила Кассандре, что при определенном освещении Петрона напоминает мне статую, а когда стоит неподвижно, кажется, что складки ее фартука застывают, как каменные складки одеяний у святых в церкви. Я знала: Кассандра скажет, что я дурочка, и будет потом еще долго надо мной смеяться. Поэтому тайком от нее я фантазировала, какое имя могло быть у Петроны, будь та святой: Петрона, матерь инвасьонов. Петрона, покровительница нашего тайного девичества.

По вечерам, когда Петрона уходила, мы шарили в ее комнате в поисках подсказок. Рядом с ее кроватью лежали модные журналы, а на подоконнике стоял тюбик красной помады. В ее комнате пахло стиральным порошком. На белой стене ванной у держателя для туалетной бумаги она нарисовала черными чернилами маленькие сердечки. Черные сердечки взлетали вверх, как дым, и исчезали за картиной с пчелиным роем, которую мама повесила еще до приезда Петроны. Я решила, черные сердечки доказывают, что Петрона – поэтесса, однако Кассандра сказала, что поэтесса не стала бы читать модные журналы и красить губы. Святая, кажется, тоже.

Дома мама следила за Петроной во все глаза. Ее глаза смотрели на служанку с высоты, подобно двум ярким смертоносным лунам. Мы с Кассандрой сидели на полу, разложив на кофейном столике учебники и тетрадки. Иногда мы отрывались от домашнего задания и, заглянув за спинку дивана в гостиной, видели, как мама курит сигареты за обеденным столом и неотрывно следит за Петроной.

Такой взгляд означал, что она ищет изобличающие улики. То же самое было, когда папа вернулся из отпуска и мама думала, что он ей изменил. «Его штука пахла рыбой, это ненормально», – сказала она, а мы с Кассандрой вытаращились на нее круглыми глазами. Папа готовил завтрак, читал газету, раскладывал пасьянс, а мама следила за ним и шипела «Sucio» 10, а потом однажды перестала. Интересно, что он сделал, чтобы она перестала его подозревать?

В гостиной я попыталась сосредоточиться на математике, но смотрела на цифры и ничего не понимала, потому что видела темные смертоносные глаза, взиравшие на Петрону с высоты. Петрона тоже чувствовала взгляд и поэтому натыкалась на углы и опрокидывала мамины красивые вазы тупым концом метелки для пыли.

Мама поглаживала волосы, росшие у нее на лбу треугольничком. Затянувшись, она произнесла:

– Петрона, как поживает твоя мама?

Белый дым от сигареты извилистой струйкой поднялся к потолку и там разошелся колечками. Другая струйка выползла у мамы изо рта. Петрона подняла голову. На лице ее отобразился шок, затем облегчение.

– Хорошо, сеньора, спасибо, – ответила она, и ее «с» так громко свистели, что похоронили под собой все остальные звуки. Она подошла к распашной двери и протяжно вздохнула, прежде чем пойти на кухню.

Если в раскладе Таро Петрона вышла перевернутым Шутом и мама ей не доверяла, зачем же она ее терпела? Взяла бы и уволила. Но нет; Петрона стала девочкой, чье имя теперь сопровождало нас ежечасно.

Глядя в учебник по математике, я решила, что мамину подозрительность, должно быть, успокоила кротость Петроны, ведь та и в самом деле была как святая.

Мама затушила сигарету.

– Ума не приложу, как она выживает в инвасьоне.

– Тихо, мама. – Кассандра уставилась на дверь. – Она тебя услышит.

Мама отмахнулась:

– Пхх! Она? Эта дохлая мошка? Пусть слышит.

Поскольку мама выросла в инвасьоне, она гордилась своим боевым духом и презирала людей, притворявшихся слабыми. Кротких и неспособных на насилие она называла дохлыми мошками; их жизненная стратегия заключалась в том, чтобы притворяться мертвыми и совершенно незначительными. Дохлыми мошками также были наши школьные учителя, соседи, ведущие новостей и президент.

Мама кричала в телевизор:

– Вирхилио Барко 11 считает, что пудрит мозги этой стране, притворяясь дохлой мошкой, но я-то знаю, что он змея! Меня не обманешь! Не связан он с Пабло Эскобаром, как же! Я не вчера родилась!

Когда папа был дома, он тоже кричал в телевизор, только другое:

– Мы мыши или люди, черт меня дери?

Мне тоже хотелось кричать в телевизор, как кричали мама и папа, но надо было научиться делать это правильно. Я понимала, что быть мышью лучше, чем дохлой мошкой, а змеей – лучше, чем человеком, потому что мошек, притворяющихся мертвыми, легко раздавить, мыши слишком тихие, а людей можно поймать и арестовать, но змеи – змей все старались обходить стороной.

В последнее время мама все чаще кричала в телевизор из-за человека по имени Луис Карлос Галан 12. Галан баллотировался в президенты, и мама была его ярой сторонницей. Говорила, что будущее Колумбии наконец забрезжило на горизонте и вдобавок явилось в облике такого красавца. Я права, принцессы? Мы смотрели президентские дебаты в маминой спальне.

Петрона сидела на полу. У нее, кажется, не было своего мнения, и я порадовалась, потому что у меня его тоже не было. Я сказала маме, что Галан на вид ничем не отличается от остальных мужчин из телевизора, и та, изобразив, что плюется, ответила:

– Видишь? Вот что я думаю о том, что ты только что сказала.

Она стала жать на клавишу на пульте, пока голос Галана не зазвенел у нас в ушах, а потом закричала, пытаясь перекричать его, и спросила меня, неужто я слепая и не вижу, что все остальные политики по сравнению с Галаном – соляные столпы?

Я догадалась, что мама имела в виду соляной столп из Библии. Мы с Кассандрой ходили в католическую школу; раз в год к нам приезжал священник и рассказывал основные библейские сюжеты, но мы все равно знали Библию плохо. Я помнила, что какая-то женщина, спасаясь из горящего города, оглянулась через плечо, и в этот момент Бог превратил ее в соляной столп, но за что она была наказана, я не помнила, и не понимала, при чем тут политики. Впрочем, это было неважно. Мама всегда выражалась странно. Однажды она сказала: «Доверие – как вода в стакане: один раз прольешь и уже не соберешь». Можно подумать, она не слышала про швабры или круговорот воды в природе. Мне больше понравилось, что папа сказал, что колумбийские президенты все саладо, невезучие. Я тогда посмотрела на Петрону и улыбнулась, но та не ответила. Тогда я покрутила пальцем у виска и показала на маму. Петрона сжала губы, отвернулась и улыбнулась.

Мама интересовалась Галаном, а папа – войной. Когда он был дома, он вырезал заметки о гражданской войне из газет, подкручивал громкость телевизора, когда показывали новости, а после бежал к телефону, чтобы обсудить их с друзьями. «Слышал, что сейчас передавали?» Они обсуждали последний политический скандал, а потом вспоминали 1980-е – любимое папино десятилетие в колумбийской истории.

Так я сама заинтересовалась политикой. Мне хотелось однажды стать как папа. Мой папа был ходячей энциклопедией. Хвастался, что может назвать минимум треть колумбийских отрядов самообороны, а всего их было сто двадцать восемь: «Грязнолицые», «Черные орлы», «Кабаны», «Альфа 83», «Сверчки», «Отряд Магдалены», «Кровь», «Рэмбо»… Он также утверждал, что знает названия «отрядов смерти», вооруженных наркогруппировок («Смерть революционерам», «Смерть похитителям») и партизанских объединений (ФАРК, АНО), но специализировался именно на силах самообороны. Я очень старалась быть как папа, но, несмотря на все мои усилия, не могла понять даже простейшую вещь: в чем разница между партизанами и силами самообороны? Кто такие коммунисты? И против кого они все воюют?

Мама не стыдилась признаваться, что ничего не смыслит в политике.

– Взгляни на меня, – кричала она и подмигивала мне. – Я учусь политике. Видела, какие у Галана мышцы? Как они перекатываются под красной рубашкой? Я всему научусь, еще посмотришь.

Кассандра покачала головой, а мама продолжала:

– Ну красавчик же, правда? – Кассандра шикнула на нее, потому что перестала слышать, что Галан говорит, но мама не обратила на мою сестру внимания и крикнула, глядя в телевизор: – Галан, querido, научи меня любить!

На экране Галан яростно тряс кулаком и кричал в кучу микрофонов:

«Я признаю лишь одного врага – того, кто, пользуясь террористическими и насильственными методами, заставляет молчать, запугивает и убивает ярчайших героев нашей истории!»

Мама сдвинулась на краешек дивана.

– Правда, он был прекрасен, когда сказал «нашей истории»?

Кассандра закатила глаза.

Окна в маминой спальне были завешаны красно-черными плакатами Галана. Даже воздух в ее спальне казался красным, так как свет, попадая с улицы, сперва проходил через выстроившиеся в ряд лица Галана. Все они были повернуты вверх, все кричали, и волосы у всех были взъерошены. Я взглянула на Петрону – та складывала белые салфетки треугольничками – и увидела, как она вскинула правую бровь, отчего на лбу у нее образовалась складочка.

Я решила, что президентские дебаты слишком утомительны. Нырнула под плакат и прижалась лбом к окну.

Взглянула на пустой тротуар и стала смотреть, чем заняты соседи. Справа Ла Солтера поливала из шланга клумбу умирающих цветов. Слева малыши с ведерками делали куличики. По тротуару шел старик. Увидев меня, он остановился и оперся о трость. Только сейчас я понимаю, как символично это, должно быть, выглядело: девочка смотрит на улицу из-под плакатов с лицом Галана, огромным, ожесточенным, сулящим лучшее будущее.

Позже, когда мы остались в комнате одни, я рассказала Кассандре, как Петрона вскинула бровь во время речи Галана. Кассандра ответила, что один только этот жест ничего не значит, но, вероятно, Кассандра аполитична. Аполитичными называли тех, кому не нравился Галан; нам сказал об этом профессор Томас, классный руководитель Кассандры; он утверждал, что Галан может не нравиться только аполитичным и коматозникам. Когда мы сказали об этом маме (о том, что Петрона, должно быть, аполитична), та не стала спорить и объяснила, что Петроне не до политики из-за ее жизненных обстоятельств. Понизив голос, мама сказала, что от девочки, порекомендовавшей Петрону, узнала, что та обеспечивает семью. «Представьте – отвечать за всю семью в тринадцать-то лет!» Когда берешь на себя такую ответственность, абстрактные вещи вроде политики уже становятся неинтересны, объяснила она.

Кассандра кивнула. А я не знала, соглашаться или нет. Я лишь знала, что мне было жаль Петрону, и сказала Кассандре, что в наших интересах войти к ней в доверие, так как в ее распоряжении находятся конфеты, а еще она могла прикрыть нас, случись нам напортачить; кроме всего прочего, при желании она могла плюнуть нам в напитки или еду, а мы бы даже не узнали. Поэтому, когда мы с Кассандрой пошли играть в парк, мы взяли с собой Петрону. Думали, она будет играть с нами, но та сидела на качелях одна, ничего не делала и не говорила. Мы позвали ее строить с нами гору из песка, а она ответила, что дает отдых ногам; а когда мы сами устали и подошли к ней, чтобы поговорить, у нас ничего не вышло.

– Какой твой любимый цвет? – спросила Кассандра.

– Голубой.

Тишина, повисшая после этого единственного слова, была оглушающей.

– А мой – фиолетовый, – сказала я. – А что ты любишь смотреть по телику?

Обычно именно эти два вопроса задавали, когда хотели подружиться, но Петрона покраснела, глаза ее затуманились слезами, а потом застыли, кажется, от гнева. Я не знала, что делать, поэтому убежала и вскарабкалась на дерево; Кассандра присоединилась ко мне. Сидя высоко среди ветвей, мы смотрели на Петрону сверху вниз. Та вытерла лицо рукавом свитера. Шмыгнула носом. «Может, у Петроны не было телевизора?» – предположила Кассандра. Я пожала плечами.

Мы знали, каково это – чувствовать себя не такой, как все. Некоторые дети с нами не играли, потому что им не разрешали родители. Ходили слухи, что наша мама торговала тем самым. Кое-кто из родителей сказал: «Женщины не за счет ума выбираются из бедности, а за счет кое-чего другого». Мы пошли к маме и рассказали ей, что слышали, а она так рассердилась, что разоралась на весь парк, мол, ей не пришлось ничем торговать – ведь у нее «то самое» такое золотое, что мужчины падали к ее ногам прежде, чем ей приходило в голову запросить цену.

Кассандра знала, что это за «то самое», но мне не говорила и при этом так поджимала губы, что я и не спрашивала. Из-за этих слухов мы с Кассандрой всегда играли одни. Гонялись друг за дружкой вокруг качелей, играли в салки, строили замки в песочнице и топтали их ногами.

А других детей игнорировали, хотя те скакали совсем близко или сидели, сбившись в плотный кружок, и делали вид, что нас с Кассандрой рядом нет.

В Бояке 13 у нас был огород и коровы. Мои братья охотились на кроликов, а я готовила жаркое. Мами всех нас записала в школу, не давала ввязываться в истории, ферму держала в чистоте, а на столе всегда были свои овощи.

В Холмах, в Боготе, огорода не было и охотиться было не на кого. Еду покупали на рынке. Я разводила огонь прямо в доме и готовила. Мами сидела на нашем единственном стуле, пластиковом, и, закончив с готовкой, я заваривала листья эвкалипта, помогавшие ей от астмы. Но за детьми я присматривала плохо. Те кидались камнями и возвращались с кровавыми ранами в волосах. Приносили с улицы фингалы. Мами спрашивала, как я такое допускаю, как это ее дети под моим присмотром превращаются в шпану? Я старалась, чтобы они были чистыми.

В углу стоял таз с водой и лежала тряпочка, которой я протирала им щеки, но я часто забывала смотреть за самыми маленькими.

В день, когда у меня пошла кровь и запачкала матрас, Мами сказала: Ты теперь маленькая женщина. Выходи замуж или иди работай. Женихов у меня не было. Я знала, что женщины в Холмах подрабатывают уборкой. Мами сказала, что я с пяти лет убираюсь и мне ничего не стоит устроиться уборщицей в богатую семью. Я пошла на главную дорогу в Холмах и стала ждать, пока женщины будут возвращаться с работы. У подножия холма остановился городской автобус, и они вышли из него цепочкой. Все, кроме одной, выглядели измученными и усталыми. Габриэла была на несколько лет меня старше; ей было, может, около восемнадцати. Энергичная, с тяжелыми пакетами продуктов. Я преградила ей дорогу и спросила, знает ли она, кто может взять меня на работу. Она смерила меня взглядом с головы до ног. «Тебя на работу? Дай-ка подумать…» – протянула она. Когда она снова посмотрела мне в глаза, то, кажется, решилась. Сказала, что придет ко мне в гости, и спросила, не в той ли хижине я живу, что опирается на старый столб электропередач?

Когда Габриэла пришла, мне хотелось показать ей, что я способная, и я подала ей газировку. Вернулись малыши, и я вслух пожаловалась, какие они чумазые оборвыши. Притворилась, что всякий раз, когда они возвращаются, тащу их умываться к тазу с водой. Я усиленно терла им щеки, а Габриэла повернулась к Мами. «Петрона сказала, у вас астма», – произнесла она. Я-то ей не говорила, но в Холмах и так все обо всём знали. Мы жили друг у друга на головах. Я отогнала малышей и села на камень. Габриэла сказала, что знает одну семью в квартале, где работает; мол, им нужна помощница. «Петроне придется лишь стелить постель да готовить», – сказала она. Мами благословила меня, и через несколько дней я приготовилась надеть лучшее платье и пойти на встречу с сеньорой. Мы с Габриэлой вместе сели в автобус. «Постарайся не таращиться, Петрона, – предупредила Габриэла. – Дом у них большой, городской». Я не выбиралась в город с тех пор, как мы приехали из Бояки и клянчили медяки на светофоре. «Хозяйку зовут Альма, но ты ее зови сеньора Альма», – наставляла меня Габриэла и потянула меня за рукав. «Ты слушаешь?» Ее золотистые кудряшки были завязаны в узел на затылке. Круглые щеки присыпаны веснушками. Я взглянула ей в глаза. Она продолжала: «Не волнуйся, я все ей про тебя рассказала. Просто скажи, что умеешь делать все по дому, потому что заботилась о своих. Тебя возьмут без вопросов».

Нервничала я страшно. На улицах квартала, где жили Сантьяго, было чисто и все было геометрическое, даже растительность. Деревья и те росли ровными рядками.

Мами сказала, что мне надо научить малышку Аврору заниматься хозяйством. Мы были единственными дочерьми. Мои братья были старше, но Мами не хотела, чтобы они отвлекались от учебы. «Если хоть кто-то из них выучится на врача или священника, – говорила Мами, – он станет нашим пропуском в лучшую жизнь».

Все матери в Холмах так говорили, но я ни разу не видела, чтобы у кого-то получилось вырваться из инвасьона.

Я учила малышку Аврору присматривать за братьями. Чистить их одежду и стирать в пластиковом тазу. Дала ей ножи, чтобы она могла резать овощи. Научила готовить пюре из неспелой папайи от глистов. «Вот так держишь и вычерпываешь семечки», – наказывала я, держа в одной руке длинную половинку папайи и вытянув другую руку с ложкой наготове, чтобы вычерпывать мякоть. Аврора выхватила у меня ложку и взялась за дело.

Иногда вспоминалось то, о чем хотелось забыть. Например, наш дом в Бояке после того, как его подожгли бойцы самообороны. Все стены обрушились.

«Теперь режь», – велела я. Малышка Аврора прижимала костяшки к столу, как я показывала, и медленно пилила черные семена в оболочке из слизи. Те крошились под ножом. Когда Аврора закончила, я собрала семена в салфетку, вытерла нож о брюки и поставила в пластиковый стакан, где мы хранили приборы.

От фермерского дома осталась лишь лестница, но даже деревянные перила обуглились и почернели.