Плод пьяного дерева

18 Холмы

Мы с Кассандрой снова пошли в школу и теперь постоянно чувствовали усталость, а потом правительство выступило с заявлением, что Пабло Эскобар в тюрьме. Кассандра скакала и кричала, а мама трясла меня за плечо.

– Чула, ты понимаешь, что это значит? Мы можем пойти в кино! Можем пойти куда хотим, и не надо бояться, что нас взорвут!

Я не показывала эмоций, чтобы мама не потащила меня к психологу.

– Можем? Правда? – ровным голосом спросила я.

Кассандра скатилась вниз по лестнице и побежала с радостными воплями по кварталу; ее голос становился то тише, то громче, пока она носилась туда-сюда. А я застыла на месте, потому что мама меня изучала – высматривала что-то в моем лице. Я пыталась вести себя как можно более естественно, как будто для картины позировала. Через некоторое время мама кашлянула и сказала, что даст Петроне выходной – пусть та отпразднует заключение Эскобара, и даже сама отвезет ее. Хочу ли я поехать с ними? Я ответила: «Конечно хочу», мама кивнула: «Хорошо» и добавила, что все равно взяла бы меня с собой, а Кассандра останется дома.

В машине мы с Петроной сели на заднее сиденье, а ее рюкзак свалили на переднее. Машина двигалась в сторону гор, оранжевых, как песок в пустыне. Петрона была в узких джинсах – их приходилось подтягивать, перед тем как сесть, и в короткой черной рубашке – ее, наоборот, приходилось натягивать на пупок. Она накрасила губы ярко-красной помадой, а веки – голубыми тенями. Я опустила голову ей на плечо и попросила накрасить и меня голубыми тенями, но мама возразила: чужой косметикой нельзя пользоваться из-за бактерий, и, если я захочу, она потом купит мне собственные тени.

Я отодвинулась от Петроны и стала смотреть, как мимо серым пятном проносится улица. Потом услышала по радио имя Пабло Эскобара. Диктор говорил, что, по слухам, Эскобар шантажировал членов Учредительного собрания, чтобы те признали экстрадицию преступников неконституционной, и в итоге правительство отменило эту самую экстрадицию в отношении Эскобара и его людей. После этого он и сдался властям. Некоторые считали, что до тюрьмы пока дело не дошло, и сейчас Эскобар находился во Дворце правосудия. Репортер задавался вопросом: а кто на самом деле наш президент?

Петрона надула пузырь из розовой жвачки.

Мама кивнула на соседние автомобили и сказала: глядите, все улыбаются; все, наверное, счастливы, что Пабло Эскобар теперь будет сидеть в тюрьме. Потом она спросила Петрону, отметят ли это событие в ее инвасьоне.

– В Холмах-то? – Петрона пожала плечами. – Нет, сеньора Альма. У нас любят Эль Патрона.

Я никогда не слышала, чтобы Эскобара называли «Эль Патроном», Хозяином. Невозможно было представить, что кому-то он может нравиться.

Мы остановились на светофоре, и я увидела людей, сидящих на газоне между двумя полосами. Ветер трепал кусок картона в руках мужчины: «Партизаны лишили нас дома. Жена и трое детей погибли. Мы голодаем. Работы нет. Помогите». К ногам мужчины жались девочка и мальчик.

Неожиданно я узнала улицу, по которой мы ехали: здесь взорвался заминированный автомобиль и погибла девочка в красных туфельках. Мама, должно быть, свернула сюда по ошибке: она кашлянула и сделала вид, что ничего такого не происходит. Хотя автомобиль взорвали больше года назад, я напряженно оглядывала улицу, боясь увидеть на проезжей части оторванную ногу в красной туфельке. Искала то самое место, что показывали по телевизору: пылающий кратер на асфальте. Но асфальт был гладким, по тротуару шагали люди, болтали и смеялись.

Вдруг показались черные грязные фасады зданий и магазинов. Сердце забилось сильнее. Мы проехали площадку, огороженную лентой; на площадке суетились рабочие в желтых касках, большие бульдозеры рыхлили землю. Видимо, эпицентр взрыва был здесь; часть фасада и перекрытия обрушились, воронка от взрыва – да вот же она. В центре воронки лежала охапка белых роз. Мама посигналила: перед ней образовалась пробка. Когда машины поехали, я повернулась и встала на колени, не в силах оторвать взгляд от роз, пыталась представить, о чем думала девочка в красных туфельках в свою последнюю минуту.

Стены и витрины постепенно светлели, меняя цвет от угольно-черного до белого, как кость. Дальше потянулись новые кварталы, где дома были окрашены в совсем уж жизнерадостные цвета: солнечно-желтый, попугайчиково-зеленый, фламингово-розовый… Я усмотрела, что в холлах за высокими стойками там сидит охрана. А потом дома и тротуары исчезли, пропали деревья, и теперь мы ехали по разбитой дороге с клубами пыли. Предупреждая мои вопросы, мама старалась не смотреть мне в глаза через зеркало заднего вида.

По обочине вслед за женщинами, несущими на головах корзины, гуськом шагали босые дети. Завидев нашу машину, они стали чуть не под колеса кидаться. Их было так много, что маме пришлось замедлить ход. И дети, и их матери протягивали к нам сложенные чашей ладони и стучали по стеклу, беззвучно выкрикивая какие-то слова.

– Мам, что им надо? Мелочь? Дай им мелочь, – сказала я.

– Нет, сеньора Альма. – Петрона наклонилась вперед. – Так они грабят машины. Я сама видела. Вот почему их так много. – Она откинула голову на подголовник и посмотрела в окно. – Наверняка это даже не их матери.

Мама посмотрела на Петрону в зеркало и кивнула; волосы колыхнулись вниз и вверх, ресницы опустились и поднялись. Теперь она неотрывно смотрела перед собой, словно детей и этих женщин для нее больше не существовало. Вздернула подбородок и медленно поехала сквозь толпу.

В мое окно постучали. Я повернулась и увидела мальчика примерно моего возраста; он стоял в толпе таких же мальчишек. На его щеках темнели пятна грязи. Мальчик прижал грязные ладони к стеклу, и я вздрогнула – было такое чувство, что на меня смотрит старик.

– Детка, – сказала Петрона, и глаза ее полыхнули голубой сталью. – Не жалей их, это нехорошие дети. – Она положила руку мне на плечо.

Наша машина проехала сквозь толпу, как сквозь лес, а потом мама нажала на газ.

Мы подобрались близко к оранжевым горам. Дорога стала мощеной. Вдоль нее стояли красивые здания с горгульями и львами, просторными квартирами и балконами с чугунными перилами.

Свернули с шоссе, и дорога запетляла; новостройки остались позади. Машина вскарабкалась по холму, и вскоре мы увидели под собой сады на крышах тех самых красивых домов.

– Дальше куда? – спросила мама.

– Я скажу, когда свернуть. Мы уже близко, – ответила Петрона.

Склоны оранжевого холма, как раз напротив района новостроек, были облеплены домишками из старых рекламных щитов и металлолома. Лачуги карабкались вверх, как ступени лестницы, со стороны казалось, будто крыша одной лачуги была полом другой. Кое-где встречались и настоящие дома, но выглядели они, как будто их по каким-то причинам не достроили: бетонная стяжка вместо пола, пустые оконные рамы, проемы дверей, завешенные одеялами. Все вокруг покрывала оранжевая пыль, и хижины сливались с землей, как закатное небо.

– Здесь, – сказала Петрона и повторила: – Здесь я и живу.

Я рассчитывала увидеть инвасьон наподобие бабулиного, с крепкими глинобитными домами и лоскутами огородов, где растет кукуруза и сахарный тростник. А увидела гору мусора, среди которой жили люди. Мне было трудно представить, каково это – просыпаться и упираться взглядом в логотип «Пепси» на старой фанере; да еще и от соседей тебя отделяют хлипкие бумажные стены…

Петрона открыла дверцу со своей стороны, похлопала меня по спине, вышла из машины и обошла ее кругом, чтобы забрать вещи с переднего сиденья. Я тоже вышла – хотела сесть рядом с мамой, но мне пришлось подождать, пока Петрона, согнувшись, говорила с мамой о доплате за отпуск. Я осматривалась, пытаясь угадать, в какой из этих хижин живет Петрона, но тут взгляд мой упал на юношу с прической афро, того самого, кого пригласила Петрона под видом ковролинщика; как я подозревала, он жил у нас вместе с ней, пока мы гостили у бабули. Видимо, это был ее парень. Он стоял у ближайшей хижины и курил.

– Hasta luego 37, Петрона, – сказала мама. – Хорошего отпуска!

Петрона улыбнулась, но стоило ей разогнуться, улыбка тут же стерлась с ее лица. Должно быть, она тоже заметила своего парня, потому что быстро встала так, чтобы мама меня не увидела, хотя та рассматривала свои ногти и, кажется, ничего не замечала. Петрона схватила меня за запястье и посмотрела в глаза. Она не догадывалась, что я раскусила их уловку: никакой этот парень не ковролинщик.

С горы посыпались маленькие камушки, и, посмотрев наверх, мы обе увидели, как парень Петроны сложил руку пистолетиком и трижды выстрелил в нас, прошептав одними губами: «Пиф-паф».

Я повернулась к Петроне: та побледнела, подбородок дрожал. Заметив ее испуг, я удивилась: разве она не любила его, а он – ее? Посмотрела на нее красноречиво, пытаясь без слов передать, что не собираюсь ее предавать.

Мама потянулась через пассажирское сиденье.

– Ты садишься?

– Да, с-сейчас, – запинаясь, ответила я и села в машину.

На Петрону я не смотрела, а когда села на переднее сиденье, мама улыбнулась. Мы подождали, пока Петрона обойдет машину, и проводили ее взглядами; карабкаясь и цепляясь за камни, она взобралась на холм, затем пошла дальше узкими проходами между хижин. И ни разу не обернулась, чтобы помахать.

Ты же умеешь мыться, девочка? Как полагается, с водой и мылом?

Блоха, Гвоздь и Скорпион сказали это маленькой Авроре, решив, что я их выдала. Они хотели, чтобы я поняла – им можно так говорить с моей Авророй. Дула их винтовок почти царапали ее лицо.

Я на них не смотрела, смотрела на свои пальцы. У Сантьяго они казались приличными ребятами, но я ошиблась.

Счищая кукурузную шелуху, я слушала шуршание листьев. Страх странно действует на людей. Мозг отключается, а тело живет своей жизнью. Именно это происходило со мной сейчас. Тело осталось на месте, а сама я мысленно унеслась в Бояку.

Я в долине, где стоит папина ферма. Я – маленькая девочка из Бояки. Мангровый лес, манговые деревья и кофейный куст. Я сижу на корточках. Я только что нашла птичье гнездо. Птенцы учатся летать. Если птенец выпадет из гнезда, мать бросит его, но я спасу.

Слышу треск ветки. Птицы замолкают.

Обернуться я не успеваю: меня хватает мужчина, зажимает рот рукой.

Кусаю его руку. Чувствую во рту землистый привкус. Кричу: папа, папа, они пришли! Меня бьют по голове чем-то твердым, металлическим. Успеваю подумать: папа, мама, братики, сестра.

Прихожу в сознание. Уже темно. На небе звезды. Стрекочут цикады, их стрекот оглушает. Вижу верхушки деревьев. Я на улице. Пахнет горелым. Сажусь и вижу рядом братика Умберто; тот бьется лбом о ствол дерева, снова и снова.

Пытаюсь встать и остановить его, но кто-то меня держит. Мами. За ней другие мои братья и сестра. Мы сидим в грязи; почему не на коврике, думаю я? Маленькие братики плачут. Умберто бьется головой.

Мами говорит: они всех забрали, Петро.

Я оглядываюсь, пытаюсь понять, кого не хватает. Глаза привыкают к темноте. И это ужасно, когда я вижу, что не хватает отца, старшего брата Тобиаса и второго по старшинству, Рикардо. Дым щиплет глаза. Кто их забрал? спрашиваю я, но уже знаю ответ. Отвечать нет необходимости, и мне никто не отвечает. Малыши плачут: Рамон, Фернандито, Бернардо, Патрисио, Аврора. Все плачут хором. Умберто зачерпывает комья грязи и бросает в деревья. Урьель – он на год младше Умберто – смотрит в темноту; он то ли крепится, то ли в шоке. Я знаю, что мою семью забрали бойцы самообороны. Те уже давно являлись на ферму каждый день и донимали отца.

Мами начинает хрипеть. Ляг, Мами, ляг, говорим мы. Что делать, мы не знаем. Не придумываем ничего лучше, чем обмахивать ее листьями. Умберто говорит, что Мами хрипит, потому что отряд самообороны сжег нашу ферму и из дыма вылетел дух. Мами проглотила его и поэтому кашляет. Он называет меня Петро. Больше с тех пор меня так никто не называл.

Ты точно умеешь мыться? Хочешь, научим? Дуло винтовки зависло у самого рта Авроры, и я знала, что под этим имеется в виду, а они знали, что я знала. А вот малышка Аврора даже не догадывалась. Это все было ради меня, напоказ. Не подниму глаза, и насилие, возможно, удастся отсрочить.

Я уставилась в пол, и мозг снова отключился.

Я смотрю в глаза Фернандито за секунду до того, как тот станет наркоманом. Он говорит, что теперь хозяин в доме, как когда-то говорил малыш Рамон. А я пытаюсь понять, что ему ответить. Верь мне. Я смогу о тебе позаботиться. Кажется, я даже говорю это.

Фернандито твердит, что он крутой и будет убивать. Ему двенадцать, он собирает палки и камни и воображает, что это АК-47, мачете и гранаты. Твердит, что станет солдатом, полицейским, партизаном, бойцом самообороны. Ему все равно кем. Когда Фернандито начинает нюхать клей, я даже испытаю облегчение.

Говорю маме: лучше уж это, чем другое. Мами отвешивает мне оплеуху. Хватается за угол, судорожно дышит. Заработанные мною деньги она тратит на свечи. Одну свечу для Богоматери, по одной для папы, Тобиаса и Рикардо – те, возможно, умерли, а может быть, и нет; и одну за упокой малыша Рамона, тот точно умер, мы знаем. Он умер, и на надгробии его написано: «Диана Мартинес, любимая жена».

Однажды Фернандито исчез и вернулся уже наркоманом. Потом с ним уходит малыш Бернардо, а потом и Патрисио.

И в хижине остались только мы с Мами и Авророй. А я все думаю: лучше уж это, чем другое. Мами во всем винит меня, а я пытаюсь объяснить, что мне всего пятнадцать. Почему все на мне? Почему старшие не помогают? Спроси Умберто! Спроси Урьеля!

Мами хрипит. И цедит, прерывисто дыша: как… можно… быть… такой… никчемной.

Она считает Умберто и Урьеля хорошими сыновьями. Те женились и забыли про нас. Работают водителями грузовиков и обещают, что, когда младшие дорастут до восемнадцати, они им раздобудут по грузовику. Моя задача – сделать так, чтобы они доросли до восемнадцати.

Расслабься. Блоха схватил Аврору за волосы. Скорпион прыгнул на меня и вдавил мое лицо в земляной пол.

Гвоздь взял початок, вылетевший у меня из рук, и начал грызть.

Я просто хочу проверить грязь у нее за ушами, сказал Блоха, дыша Авроре в затылок. Проверить, умеет ли она как следует мыться.

Я сплюнула на землю. Если они друзья Воробья, как тот говорил, значит, он знал, что они придут. Он это допустил.

Дура ты, Петрона, подумала я. Дура, разрешила водить себя за нос.

Нет, крикнула я, когда Блоха потянулся языком к бороздке за ее ухом, прекрати! Аврора всхлипнула. Он отшвырнул ее.

Да, она чистая.

Они ушли, а мы, дрожа, остались лежать на земляном полу. Я зажала уши, но все еще слышала голос Мами. Разберись с этим, Петрона, велела она. Разберись с этим.