Плод пьяного дерева

12 Дьявольский ветер

Когда наутро бабуля повернула кран на бочке с водой, оттуда не вытекло ни капли. Тика и Мемо проснулись первыми; бабуля взяла их за руки и сказала, что пойдет с ними в большой магазин за водой. Меня разбудила мама; по ее словам, бабуля, Тико и Мемо должны были вернуться через несколько часов. Она отвела меня в сад к цементному баку охладиться. Бак был прямоугольный и доходил мне до шеи. Я залезла в него; бак был наполнен дождевой водой, и в нем плавали оранжевые рыбки. До засухи бабуля в нем стирала, сбоку была даже пристроена цементная стиральная доска, но теперь бабуля стирала одежду в реке.

Мама села на стиральную доску и полила меня водой из голубого пластикового стаканчика, а потом стала рассказывать, что ей сегодня приснилось, но я не слушала. Я смотрела на оранжевых рыбок. Те шныряли у меня под мышками, кружились вокруг моего туловища в ярко-розовом купальнике, роились, как маленькие желатиновые мышки, касались меня и рассыпались во все стороны. По камням дворика ползали муравьи, образуя две дорожки: одна вела на восток, к бабулиной кухне, другая – на запад; муравьи, побывавшие в кухне, несли крошки. Мощеный дворик выходил в заросший сад, а дальше была металлическая дверь, за которой раскинулись жаркие лесистые холмы Кукуты. Где-то в горах гремел гром, но гроза была далеко.

Я набрала воздуха в легкие и нырнула. Изогнулась и проплыла мимо маминых ног, заплыла под стиральную доску. Я могла коснуться всех стен, но не дна; дно было наклонным, а глубина бака в разных местах разной. Оттолкнувшись от низа стиральной доски, я не могла коснуться ногами дна. Единственным источником света тут были лучи, проникавшие меж маминых ног; в этом ярком столпе мутно-зеленого света, растопырив плавники, плавали рыбки.

Расслабив ноги, я всплыла и уткнулась спиной в низ стиральной доски. Это было волшебно и одиноко.

Я чувствовала себя зрачком в центре глаза.

Сердце глухо билось в ушах, дребезжа, как старая пластинка.

Когда я открыла глаза, мамины ноги исчезли. Рыбки рассыпались кто куда. Я вынырнула и увидела маму; та бежала по камням в глубину сада, а в руке ее глупо болтался голубой пластиковый стаканчик.

О том, что случилось в тот день, мы узнали лишь много лет спустя, когда бабуля рассказала всю историю от начала до конца. Она сказала, что сначала они шли медленно; Тика держала ее за одну руку, Мемо – за другую, так они и шли, окружая бабулю с двух сторон.

Как-то мама водила нас с Кассандрой по этой тропинке. Вокруг были густые заросли, кишевшие всякой живностью, как в настоящих джунглях. Пахло перезрелыми манго. Тропинка вывела нас в долину с сухой потрескавшейся землей, где росли деревья с желтеющими листьями. Когда лес кончился, мы вышли к оживленному шоссе, на противоположной стороне которого стоял большой магазин с покосившейся вывеской «Арабастос». Бабуля ходила к магазину много лет, и мы знали, что тропинка безопасная.

Вот что рассказала бабуля. Они прошли полпути до магазина; тропинка впереди была то залита солнцем, то погружалась в тень, то снова освещалась солнцем. Она почувствовала, как комар укусил ее в ногу. Птицы пели, кричали и свистели. Потом бабуля услышала звук. «Вы слышали?» – спросил Мемо. Они все слышали звук, но не видели источника звука. А он все приближался и наконец застрекотал у них прямо над головой. Вертолеты. Меж деревьев наверху показались два вертолета. Их посадочные лыжи сверкали на солнце, отрубленные пальмовые ветки разлетались во все стороны, как отрезанные языки.

Воздух грохотал, бабулино платье хлопало на ветру.

Тика и Мемо показывали на вертолеты пальцами, рисовали в небе линии и дуги. Дети были рады. Вертолеты скрылись за деревьями, и тут бабуля подумала, а откуда они взялись в этой части леса, но ничего не придумала.

Потом вертолеты появились у них за спиной. От ветра и грохота глохли уши, а вдали, где дорожка заворачивала, из кустов выскочили партизаны. Тогда бабуля поняла, что эти вертолеты охотятся за партизанами, и застыла на месте от страха. Она таращилась на мужчину в камуфляжной форме, который бежал прямо на нее, прижимая к груди автомат; его алый рот выделялся на лице, раскрашенном темно-зеленой краской. Он увидел ее, но потом вскинул голову, и из дула автомата вырвались искры. Дуновение дьявольского ветра взметнуло листья над землей; те закружились в воздухе, а вертолеты, спикировав, начали обстреливать партизан. Те закричали бабуле: «Уйди с дороги!», кричали еще что-то, но бабуля от страха онемела и ничего не соображала. Потом она почувствовала, как Тика и Мемо тащат ее за платье, и опомнилась; черпнув силы из скрытого резерва материнской любви, она подхватила детей и спряталась за колючим кустом. Накрыла Тику и Мемо своим телом и крепко прижала их к земле.

Вертолеты снова пролетели над тропинкой, обстреливая ее; ветер дул бабуле в спину, трава хлестала ее по лицу, а Тика и Мемо плакали и зажимали уши. Из-за колючего куста, закрывавшего их, раздавались звуки, которые бабуля никогда не забудет: треск автоматных очередей, жужжание вертолета, крики солдат. От выстрелов поднимались фонтанчики пыли, пули попадали в землю, и земля их поглощала. Бабуля плакала и молилась Деве Марии, чтобы они выжили, чтобы зло их не коснулось и они благополучно вернулись домой. Потом она уткнулась лицом в землю.

Даже после того, как стих дьявольский ветер, а вертолеты улетели на восток, где тянулись непролазные джунгли, бабуля боялась шевельнуться. Она вдыхала влажный запах земли. Тика и Мемо плакали. Выстрелы и крики по-прежнему звенели в ушах, они словно застряли в самом центре ее груди. Время шло; Мемо тихо всхлипывал. Бабуля ощупала тела внуков, ища кровь; она не знала, угодили ли в них пули. Ей показалось, что кровь идет у Мемо; она решила, что это кровь, но, когда отдернула руку, рука была чистая. Тогда она понюхала руку и поняла, что это моча, капавшая с промежности красных шортов на землю. Тика плакала, судорожно вздыхала и сосала большой палец.

Бабуля выпрямилась, встала и вышла из-за куста. Она ожидала увидеть кучу трупов, но на тропинке было пусто. Бабуля упала на колени и поблагодарила Деву Марию, но испугалась своего пронзительного голоса. Оказывается, они угодили в кактусовые колючки. Тика завизжала, увидев красные царапины и капельки крови, блестевшие, как роса. Бабуля вынула колючки сперва из внучки, потом из внука.

Домой шли молча, прижимаясь друг к другу. Вздрагивали от малейшего звука, оглядывались, высматривая за кустами глаза солдат, готовых на них броситься.

У дома на ветру покачивались одинокие пальмы.

Бабуля сказала, что стрекот вертолетов затих, только когда они зашли в дом.

В глубине бабулиного сада я на миг оглохла и перестала дышать. Грудь бабули вздымалась и опускалась, как штормовое море, а Тико с Мемо были все в крови. Мама обнимала всех троих, а бабуля причитала:

– Альма, Альма! Они в нас стреляли, Альма!

Мамин голос прозвучал глухо, ведь она уткнулась бабуле в плечо.

– Кто, мама? Кто в вас стрелял?

– Партизаны! – Бабуля заплакала. – Dios Santo! 33 Она зашептала молитву, потом заговорила громче, потом снова беззвучно, и вскоре ее слова утонули в сдавленных рыданиях.

На траве у маминых ног лежал голубой стаканчик.

Вода стекала по моему розовому купальнику и с глухим стуком капала на сухие листья, которыми была усыпана земля.

Мама посмотрела на меня.

– Чула, – сказала она, – приведи Кассандру. Позови тетю Иньес. Вели ей прийти. Быстрее!

Я повернулась и бросилась сквозь цветы и овощные грядки прочь от плача Тики и Мемо. Он затихал, как далекая музыка. Я пробежала мимо трав и латука, помидоров, одуванчиков, мимо сидящего на шестке петуха и старого индюка, который испугался, заклекотал и бросился в кусты. Выбежала на мощеную дорожку и увидела Кассандру; та сидела на коленях на углу бабулиного дома и рисовала горы и реки голубым мелком на стене. Когда я подошла, она встала и схватила меня за плечи.

– В чем дело, Чула?

Я отдышалась.

– Кассандра, скорее, – выпалила я. – Зови тетю Иньес. Бабуля, Тика и Мемо истекают кровью!

– Что? – Кассандра меня встряхнула. – Что случилось?

– Их подстрелили, – ответила я. – Скорее, скажи тете Иньес, пусть идет к ним!

– Они живые?

Я кивнула и бросилась за Кассандрой в дом. В гостиной стоял дисковый телефон; диск медленно крутился сначала направо, затем раскручивался налево с каждой цифрой.

– Тетя Иньес, приходите к бабушке. Тут что-то случилось, – сказала Кассандра.

В трубке раздались протестующие крики.

– Тетя, не спорьте, приходите.

Мы ждали у окна. Кассандра закусила губу.

– Насколько все плохо? – спросила она, а сама покачала головой и зажала уши, не желая слушать. Пальцы у нее были запачканы мелом.

Пришла мама с бабулей, Тикой и Мемо; мы бросились к малышам, упавшим на землю. Мемо зарыдал в моих объятиях, а Тика зарылась лицом в плечо Кассандры. Слезы и слюни Мемо текли по моей руке, но Тика тревожила меня сильнее. Она не закрывала рот, тот разинулся, словно у него закрывашка сломалась; Кассандра держала плачущую Тику в руках, и ее лицо исказила грусть, но смотрела она не на Тику, а на бабушку, которая плакала, уткнувшись лицом в колени.

За два года до вертолетов, когда хоронили дядю Пьето и бросали комья земли на крышку гроба, папа сказал, что бабуля Мария больше не может плакать, потому что ей слишком много лет. На похоронах бабуля держала желтые гвоздики и бормотала печальные молитвы. Смотрела на меня из-под черной вуали и пыталась улыбаться, загнув вверх краешки губ.

– Расскажи, мама, попробуй, – сказала мама бабуле.

Та сделала глубокий вдох и медленно выпустила воздух через сложенные тонкой трубочкой губы. Руки, которыми она закрывала рот, дрожали.

Она медленно заговорила.

– Я взяла детей в «Арабастос»…

Потом ее лицо сморщилось, она покачала головой с короткими седыми кудрями, резко вдохнула и заплакала, закрыв лицо морщинистыми ладонями.

На похоронах дяди Пьето папа сказал, что в старости люди теряют способность плакать, потому что слишком много в жизни плакали от счастья и горя и запас слез у них закончился.

– Мама, да успокойся же ты, ради бога, – сказала мама и встряхнула бабулю за руки. – У детей будет травма.

Я закусила верхнюю губу и взглянула на шорты Мемо. Они были мокрые, и от них пахло мочой. Эти два факта я попробовала соединить в голове.

– Они выбежали из-за деревьев, – сказала бабуля и глубоко вздохнула. – Партизан обстреливали с вертолета. Мы спрятались за куст.

Ее голос сорвался, и она визгливо запричитала:

– Зачем я взяла их с собой, Альма, зачем я взяла их с собой?

Тут мы услышали, как открылась входная дверь. Отодвинув шторку, в комнату вбежала тетя Иньес и прижала к груди своих детей.

– Что случилось? – воскликнула она и ощупала их. Потом как следует встряхнула. – Что с вами случилось?

Тика и Мемо всхлипывали и дергались от ее встряски, но ответить не могли.

– Иньес, им больно, – сказала мама.

Иньес убрала руки. На плечах Тики и Мемо остались отметины от ее ногтей, но те снова бросились к матери, отталкивая друг друга.

– Они попали в перестрелку между военными и партизанами, – объяснила мама, – когда ходили с мамой в «Арабастос».

– Дочка… – Лицо бабули сморщилось, словно та собиралась заплакать, но тетя Иньес оскалилась:

– Да как ты могла, мама? После всех слухов?

Бабуля молчала. Тетя Иньес подхватила Тику и Мемо на руки.

– Не хочу больше никогда вас видеть. Никого из вас. – Она медленно вышла; ножки Тики и Мемо свисали по сторонам ее беременного живота. Малыши тихо всхлипывали. Мы услышали, как закрылась входная дверь, а потом плач малышей затих.

– Мама…

Мама помогла бабушке встать.

– Не сейчас, Чула.

– Кассандра…

Кассандра тоже встала.

– Тихо, Чула.

Я осталась сидеть на полу. Мама позвонила тете Иньес. Кажется, они скандалили, на заднем плане кричал дядя Рамиро и плакали Тика и Мемо, а потом я ясно услышала, как тетя Иньес произнесла: а почему это только ее детей взяли в «Арабастос», почему не маминых? И бросила трубку.

Мама позвонила в магазин в городе, куда папа поехал отправлять резюме, и оставила продавцу сообщение: мол, пусть папа возвращается как можно скорее. А у меня перед глазами все еще стояло перекошенное лицо Тики. Я потерла глаза кулаками.

На цементе, где сидели Тика, бабуля и Мемо, расплылись три кровавых пятна. Я посмотрела на себя. На моем карамельном плече отпечаталась сестринская ладонь, запачканная голубым мелом.

Я расспросила Воробья, о чем говорил Хулиан, но тот поклялся, что не связан с партизанами; да, он симпатизировал энкапотадос, но это же не преступление. Я в отчаянии воскликнула: не знает ли он, почему погиб Рамон, не из-за партизан ли? – но Воробей сказал, что его убили колумбийские военные, как и других невиновных ребят в Холмах. Ты запуталась, Петрона. В присутствии Воробья у меня все мысли улетучивались и все вставало с ног на голову, но насчет малыша Рамона я не могла запутаться.

Рамона убили партизаны! Зачем еще мы бы стали вызывать полицию? Будь это военные, разве стали бы они скрываться с места убийства? Они только рады заявить, что прикончили очередного партизана.

Я была в этом уверена, но слова Воробья подточили мою уверенность; они были подобны пыли, проникшей под дверь и тонким слоем осевшей на всех предметах.

Петрона, подумай. Долго бы прожил Рамон в стране, где военные стреляют в невинных граждан? Разве он не защищал свою семью? Разве не боялся, что его младшего брата могли убить так же легко, как убили его друга?

Но почему именно так, отвечала я, имея в виду, почему он не мог защитить свою семью иначе, ведь тогда он был бы еще жив, но вся моя злость испарилась, а от чувства утраты заломило кости.

Чего ты боишься, Петрона? Сказал же, я не партизан.

У меня задрожал подбородок, а он упал на колени и сказал, что я – его жизнь, так зачем же он станет меня обижать? Потом поклялся жизнью матери и моей жизнью, что просто ходил иногда на собрания и любил послушать. Только не это, повторила я про себя, а потом вслух, и наконец у меня не осталось сил и не осталось эмоций, не осталось даже страха. Внутри воцарилась пустота, как на улицах Холмов в сумерках.

Я позволила Воробью угостить меня горячим шоколадом. Воробей знал, что Мами выгнала меня из дома. Он подул на мою чашку и поднес ее к моему рту, чтобы я отпила глоточек. Сказал, что может сесть со мной на автобус и проводить до дома, где я работала; что я могла бы тайно пожить там некоторое время, пока мать не остынет. Хозяева же дали тебе ключ? Воробей сказал, что, если бы моя хозяйка знала, что я попала в беду, она бы непременно меня приютила. Я ощущала на языке сладость горячего шоколада. Когда мы поженимся, все эти проблемы отпадут сами собой, мы будем жить вдвоем, ты – ухаживать за домом, я – ходить на работу; будем ужинать вместе и вместе состаримся, станем бабушкой и дедушкой и будем ходить на площадь, кормить голубей и ругать молодежь. Воробей улыбался, смотрел перед собой и воображал это будущее, а я глотнула еще горячего и сладкого шоколада, сжала его руку, и в глазах встали слезы. А моя сестра тоже будет жить с нами?

Да, твоя сестра тоже, Петрона. Он рассмеялся и посмотрел мне в глаза. Как захочешь, так и будет.

По дороге к Сантьяго я чувствовала себя маленькой и хрупкой, как тонкий бумажный листок, а Воробей, должно быть, понимал это, он помог мне сойти с автобуса, взял меня за руку и тихонько потянул за собой. Мы прокрались в огороженный район через дыру в заборе у сосен в парке. Воробей стоял, уткнувшись подбородком мне в плечо, пока я отпирала дверь дома Сантьяго. Свет мы включать не стали. В доме была приятная тишина; такой покой и безмятежность я прежде ощущала лишь на кладбище. Странно, что кладбище – единственное место, где на душе становится спокойно. Я не знала, сколько времени прошло; потом подошел Воробей и прошептал мне на ухо: давай проведем вместе ночь. Не могу, ответила я. Он заскулил, как щенок, и принялся осыпать поцелуями мою шею; это вносило приятное разнообразие и служило приятным дополнением к кладбищенской тишине и покою; а потом мы очутились в моей комнате, я немного запачкала простыни кровью, и мы уснули, а когда утром я открыла глаза, мне показалось, что между засыпанием и пробуждением прошел всего лишь миг.

В этом доме было так много места. Воробей смотрел на меня, как мужчины смотрят на женщин в телесериалах. Я знала, что не хочу, чтобы он уходил. Свет падал на пустую лестницу. В кладовой было полно еды. От горячей воды мои кости, ноющие от утраты, совсем расслабились.

Мы были вдвоем, и кроме нас во всем мире не было никого. Воробей смотрел на меня, и куда бы ни падал его взгляд, это место вспыхивало. Знай Мами о том, чем я занималась, она бы меня убила. Я позвонила в лавку на углу и велела передать ей, что я у Сантьяго, мол, они попросили меня присмотреть за домом на время своего отъезда. Дома я оставила отпускные; за родных можно было не волноваться, голодать не станут.

А здесь, у Сантьяго, Воробей любовался моим телом.

Он включил радио. По дому разнеслась легкая музыка. Он поцеловал мою руку, как джентльмен, и закружил меня в танце. У Сантьяго я чувствовала себя беззаботной. Представляла себя четырнадцатилетней девчонкой, чьи родители уехали в отпуск, и она пригласила парня в гости. Мы с Воробьем валялись на диване, закинув руки за голову. Воробей массировал мне стопы. Достал замороженный горошек и сделал мне холодный компресс на голову. Называл меня королевой.

Мы готовили еду, а я думала о Сантьяго. Мне было немного стыдно. Они же были ко мне так добры. К Чуле и Кассандре я испытывала самые нежные чувства. Но Воробей сказал, что есть система, отнимающая деньги у людей вроде нас, чтобы у людей вроде меня не было денег даже на похороны члена семьи. Мне не понравилось, что он использует Рамона как пример, но, когда я подумала о Рамоне, чей гроб пришлось поставить поверх чужого гроба, я без зазрения совести взяла у Сантьяго рис и бобы. С них не убудет, а у меня ничего нет.

Несколько ночей кряду я спала как младенец рядом с Воробьем в своей узкой кровати. Иногда мне снилось, что я выхожу в сад перед домом Сантьяго, стою на четвереньках и не могу подняться, а Чула смотрит на меня сверху вниз. Она протягивала руку, но наши пальцы не могли соприкоснуться. Поначалу она выглядела обеспокоенной; потом я поняла, что она меня боится. Но о чем был этот сон, так и не поняла.

Воробей нашел спрятанные в доме деньги, ушел и вернулся с замороженной курицей. Мы пошли на кухню и пожарили курицу, не жалея масла и лука. Потом сели в моей комнате и стали есть руками. Мы были так счастливы.

Воробей принес мне стакан воды на подносе, и я расплакалась, но не только от счастья, а оттого, что счастью моему неизбежно придется разбиться о реальную жизнь.

Прямо сейчас вся уборка и готовка в доме лежали на малышке Авроре; она заботилась о маме с ее астмой, она смотрела за мальчиками. Воробей сидел передо мной на коленях и говорил мне ласковые слова. Королева. Драгоценная. Моя принцесса. Не плачь. Я тебя люблю. Пусть Аврора тебе позвонит. Все будет хорошо. Мы позвонили в лавку на углу, оставили сообщение и стали ждать.

Хочу хоть раз в жизни пожить нормально, почему нельзя?

Тихо, тихо, отвечал Воробей. Я что-нибудь придумаю. Я уткнулась в его длинную шею, и тут зазвонил телефон; я вытерла слезы, глубоко вдохнула и подумала, кто звонит на этот раз, Аврора или Чула; ради кого мне надо будет притвориться, что все хорошо.