Плод пьяного дерева

32 Список

Мама записала нас в бесплатную школу и сказала, что мы должны учиться лучше всех в классе. Мол, мы должны сделать это из уважения к папе – приносить домой только лучшие оценки. Кассандра выслушала маму и с головой ушла в учебу, освоилась с новой системой и действительно стала получать хорошие оценки. Она казалась энергичной и жизнерадостной. А я никак не могла освоиться. Когда меня спрашивали на уроке, ряды парт плыли перед глазами, и я теряла голос. Язык прилипал к нёбу.

Меня перевели в малочисленный класс для эмигрантов, которые не говорили по-английски. Я сдала экзамены с блеском, и учительница поняла, что я знаю английский. Тогда меня перевели в класс для особых детей. Ученики в этом классе не слушались учительницу, а той, похоже, было все равно. Она была счастлива, если день проходил без истерик. Разрешала нам читать и писать что захотим.

Мне разрешила сидеть на полу под партой. Я сидела и писала, писала, писала.

В колумбийской газете иногда печатали список освобожденных жертв похищения. Мы просматривали его; это было больно, и мама бы сделала это одна, но газету можно было прочитать только в Интернете, а компьютер был в публичной библиотеке. Кассандра отказывалась туда ходить, и мы с мамой шли вдвоем, бронировали место за компьютером и ждали назначенного времени. Мама не могла читать фамилии на экране – боялась пропустить нужную, и мне приходилось опускать монетки в автомат, который выдавал карточку, потом я относила карточку библиотекарю, та считала распечатанные листы и пробивала дырочки на карточке. Я относила листы маме, та садилась за стол с линейкой, которую приносила из дома, и вела линейкой по странице, не пропуская ни одной фамилии.

А я ждала, когда она закончит.

Теперь мне приходилось много ждать.

Я разработала разные стратегии скоротать время в ожидании. Например, считала до одиннадцати, а потом начинала сначала. Или разглядывала узоры на стенах, коврах и потолках. Если рядом были люди – как в библиотеке, – считала их движения, загадывала, сколько секунд пройдет, прежде чем человек перевернет страницу, сколько слов он произнесет, прежде чем сделать паузу в речи. Я искала ритм в стуке пальцев о стол.

Сколько вдохов и выдохов в минуту делал папа? Сколько раз Петрона чесала руку, когда ей хотелось почесаться? Я выбирала людей в библиотеке и наблюдала за ними, надеясь, что они подскажут мне ответы на эти вопросы. Наблюдая за ритмом их движений, я молилась о неведомом.

Дома Кассандра всегда составляла планы своих достижений, а мама хвалила ее и хлопала в ладоши. У Кассандры была своя стратегия скоротать время. Она намечала себе интересную цель, подбиралась к ней все ближе и ближе, и время ожидания сокращалось.

А я видела перед собой лишь черноту, где меня ничего не ждало, кроме еще более долгого ожидания.

Я стала подолгу сидеть на крыльце. Думала о папе: о его черных усах и больших руках, о том, какой он всегда был жаркий, о выступающих венах на его руках, в которые я любила тыкать пальцем. Я попыталась представить его руку без двух пальцев, но не смогла. Какая это рука, правая или левая? Я думала о Петроне, представляла, как бы все сложилось, будь я храбрее. Я видела себя в багажнике той машины в день, когда меня почти похитили, – в последний день, когда мы виделись. Представляла, как горю в темном багажнике, горю молча, и понимала, что в этой фантазии не предлагаю себя взамен Петроны, а пытаюсь обменять муки неизвестности на физическую угрозу, которая казалась менее невыносимой. Единственной константой в моей жизни было сознание собственной трусости. Ветер с моря трепал пальмы. Небо было невозможно ясным. Погода стояла жаркая и влажная. Дети висели на маминых руках, сосали леденцы, клянчили игрушки. А я погружалась в черноту.

Иногда, убедившись, что никто не смотрит, я шла к телефонной будке на углу и набирала номер нашего дома в Боготе. Я могла бесконечно слушать гудки; те словно раздавались со дна океана, далекие и одинокие. Я представляла наш пустой дом, в котором сейчас, возможно, стояли коробки с вещами новых жильцов; телефонный сигнал бежал по проводам в стенах нашего старого дома и вылетал из розетки, но телефон не звонил, потому что его выключили из розетки.

Потом я слышала голос в записи, говоривший по-английски: Абонент не отвечает. Проверьте правильность номера и наберите еще раз. Слушая гудки, я каждый раз возвращалась домой.

Но однажды вместо гудков я услышала в трубке мужской голос: El número llamado ha sido desconectado; gracias! 62

У того, что случилось со мной на улицах Боготы, после того как я сбежала из багажника машины, было название. То же случалось со мной в школе безо всяких причин, разве что мне казалось, что в столовой слишком много людей или потолок слишком низкий. Однажды я упала, уронила поднос и начала задыхаться; меня отвели к школьной медсестре. Та объяснила, что это приступ паники, но я могу предотвратить его наступление, если сосредоточусь на чем-то успокаивающем. Например, можно представить волны в океане или лицо близкого человека. Или считать воображаемые песчинки.

Все, что она предложила, меня ничуть не успокаивало, а, наоборот, тревожило. Но я научилась распознавать признаки грядущего приступа. Начинало покалывать ладони, становилось трудно дышать, а мелочи вроде хлопнувшей двери или внезапного взгляда вызывали необъяснимое раздражение. Заметив эти симптомы, я шла в библиотеку. Почему-то библиотека всегда меня успокаивала. Там царил безупречный порядок и было что посчитать.

Я старалась никогда не отходить слишком далеко от библиотеки. В школьной библиотеке, публичной библиотеке и маленьких библиотеках Восточного Лос-Анджелеса я чувствовала себя как дома. Там были книги про людей, попавших в плен к партизанам, но я боялась к ним даже прикоснуться. Однажды в центральной городской библиотеке я обнаружила отдел с национальными газетами. Целый зал, куда с опозданием на день поступали все крупные мировые газеты. Я стала ходить туда и читать национальную колумбийскую газету.

Новости из Колумбии меня успокаивали. Если в статье встречалось имя Пабло Эскобара, я прочитывала ее с особым вниманием. Я завела блокнот и стала записывать понравившиеся цитаты. Журналист газеты «Эль Тьемпо» Пончо Рентериа написал: «Помните убийство Галана, взрыв в редакции „Эль Эспектадор” 63, похищение Дианы Турбай 64 и Пачо Сантоса? 65 Страшные дни, когда от адреналина вскипала кровь и приходилось писать, преодолевая страх?»

Проходили часы, а я все записывала и записывала. Я так часто ходила в библиотеку и просматривала газеты в поисках одних и тех же тем, что библиотекарь стал откладывать для меня газеты и делать закладки из скрепок на страницах, где попадались заметки о Пабло Эскобаре. Библиотекаря звали мистер Крэйг, а когда он спрашивал, почему я интересуюсь этой темой и не приходится ли мне Эскобар родственником, отвечала, как ответил бы папа: «Я школьница, нам задали это по истории». Иногда я отвечала, как ответила бы Петрона, – торопливо бормотала: «Нет, мистер Крэйг», подражая Петроне, когда та говорила: «Нет, сеньора Альма» – и делала книксен.

Некоторые журналисты в Колумбии сомневались, что Пабло Эскобар на самом деле мертв. Власти отказались обнародовать фотографии со вскрытия, а значит, дело было нечисто. Возникали теории о двойниках.

Один журналист, не сомневавшийся в смерти Эскобара, написал, что в его бумажнике после смерти нашли молитву. Я переписала в блокнот ее фрагмент, который мне особенно понравился:

В Боготе Пабло Эскобара после смерти встречали постоянно. Городская легенда гласила, что поздно ночью городской автобус ездил по маршруту и собирал людей на остановках; затем водитель жал на газ, съезжал с маршрута и начинал ездить кругами по городу. И якобы водителем был Пабло Эскобар.

Я читала об этом и кивала, ведь я тоже видела Пабло Эскобара в ночь нашего отъезда. Некоторые из этих Эскобаров наверняка были галлюцинацией, но один должен был быть настоящим. Но какой?

Был ли это тот Эскобар, что ждал на светофоре, или тот, что крестился перед церковью, или тот, что сражался с зонтиком, или тот, что шел, уткнувшись подбородком в грудь и зажав под мышкой книгу?

Я выучила наизусть молитву, которую нашли у Эскобара после смерти, и повторяла ее, когда нервничала: В минуту нужды я буду повсюду. Во тьме я стану светом.

Мама решила, что, пока папа не вернется, мы будем проводить каждые выходные в колумбийском консульстве. Мол, так мы будем рядом с ним в его борьбе. В чем заключалась его борьба, мама не уточняла. В консульстве, среди кожаных диванов, колумбийских флагов, аквариума с тропическими рыбками и людей в приемной, которые пили кофе и дружелюбно болтали, а в следующую секунду уже норовили пролезть без очереди, я чувствовала себя как дома. Я улыбнулась сидевшей напротив пожилой женщине. Та поклонилась, коснувшись широкополой шляпы с цветами. «Какая милая девушка», – сказала она мне. По выходным мама приносила цветы и фрукты секретарше консульства Ане, которая разрешала нам проводить там целый день, пока мы ждали новостей о папе. Она приносила нам воду и кофе в бумажных стаканчиках.

Пьяные деревья росли по всему Лос-Анджелесу, только здесь это были не деревья, а низкорослые кусты. Я срезала листья и цветы для гербария и положила их в целлофановый пакет. Отнесла в библиотеку, и в разделе биологии мистер Крэйг нашел для меня книгу, где были рисунки Пьяного дерева и небольшая заметка. Я выяснила, что низкорослый куст является менее ядовитой разновидностью дерева, которое росло в нашем саду в Боготе. Кусты, росшие по всему Лос-Анджелесу, назывались датура арбореа, дурман душистый, и их тоже иногда использовали как рекреационный наркотик, вызывающий галлюцинации, несколько человек даже умерли от его яда. В книге также была заметка о нашем Пьяном дереве, бругмансия арбореа альба, и в ней говорилось, что индейцы называли это дерево «дыханием дьявола», потому что его дурман отнимал у человека душу и оставлял лишь пустую оболочку.

В газетах наконец напечатали фотографии со вскрытия Пабло Эскобара, но те были зернистыми, и Эскобар на них был совсем на себя не похож. Люди писали в газеты: если такой человек, как Пабло Эскобар, построил фальшивую тюрьму; что ему стоило подделать отчет о вскрытии?

Ана рассказала про радиопередачу, которая выходила с полуночи до шести утра по колумбийскому времени. Она называлась «Голоса похищенных»; сигнал ловился даже в джунглях. У передачи был ведущий, но передавали в основном голоса родственников похищенных людей, которые говорили со своими близкими напрямую, как будто никто их не слышал. Они говорили о любви, мужестве и будущем. Мы не могли послушать передачу, но Ана сказала, что мы можем записать свои голоса на пленку и есть шанс, что папа нас услышит.

А я все думала о том, что она сказала в самом начале: что папа был в джунглях.

Раз в месяц по пятницам, дождавшись, пока консул уйдет, Ана разрешала нам воспользоваться кассетным магнитофоном в консульстве и записать кассету для папы. После она отправляла кассеты в Колумбию дипломатической почтой.

Сообщение для Антонио Сантьяго. Здравствуй, папа! Мы очень любим тебя, любим всей душой. У нас все хорошо. Мы скучаем и молим Бога о твоем освобождении.

Привет, папа, это Кассандра, я жду не дождусь, когда мы снова увидимся.

Привет, папа, мы вспоминаем тебя каждый день…

Мне было трудно удержаться от слез. Я знала, что мой голос должен звучать жизнерадостно, но Кассандра расспросила Ану обо всех «если», и теперь я не могла выкинуть их из головы. Если сигнал будет ловиться в той части джунглей, где держат папу, если у партизан есть радио, если папин тюремщик сжалится и даст ему послушать, если папа услышит… Она не сказала «если он жив», но я знала, что мы все об этом подумали.

Я вспомнила голос дочери Пабло Эскобара в новостях; как жизнерадостно он звучал. «Я скучаю по тебе, Папи, и шлю тебе самый крепкий поцелуй во всей Колумбии!»

Привет, папа, мы вспоминаем тебя каждый день…

В том году мы отправили двенадцать кассет. С каждым разом у меня все лучше получалось звучать оптимистично и жизнерадостно. Я представляла, как папа разводит костер, жарит зефир, навостряет уши, услышав наши голоса, и закрывает глаза, вспомнив о нас.

С Рождеством, папа!

С днем рождения, папа! Мы задули свечи на торте за тебя!

Дорогой папа. Мне так тебя не хватает. В этом году у меня много троек. Я играю за школьную волейбольную команду. И все забитые очки посвящаю тебе.

Я начала мысленно разговаривать с папой.

Пап, а ты бы какой салат взял? Какой автобус мне нужен? Эти носки сочетаются с юбкой?

В маленьком тесном салоне, где мама работала маникюршей, над зеркалами висели пуэрто-риканские флаги, а на стенах – шляпы мариачи (у сеньоры Мартины было двойное гражданство), я отвечала за мытье волос.

Какие только волосы не прошли через мои руки: волнистые, курчавые, жесткие, как мочалка, прямые, светлые, каштановые, черные и рыжие. Любые волосы были прекрасны, когда на них попадала вода. Под струями теплой воды волосы превращались в шелк, льнущий к серебристой раковине. Иногда приходили мужчины, но в основном в мое кресло садились женщины. Я просила их откинуться в кресле и расслабиться. Стелила на край раковины аккуратно свернутые полотенца, чтобы была поддержка для шеи. Под прикосновением теплых струй почти все закрывали глаза. Я втирала в волосы шампунь и поражалась, какие же головы нежные и мягкие, как прощупываются все косточки. Мне казалось, что передо мной не волосы, а целая вселенная.

И я вспоминала Петрону. Вспоминала, как много лет назад, в день, когда ее избили, она лежала у нас на диване, откинув голову, а мы с мамой и Кассандрой кружили вокруг ее разбитого и потного лица, как три спутника вокруг планеты.

В библиотеке я заметила, что журналисты перестали писать о Пабло Эскобаре. Пришлось поднимать старые выпуски. Архив был записан на микрофишу. Я читала и понимала, что каждый год в Колумбии случалась национальная трагедия. Как по часам. Заголовки складывались в погребальную песнь.

Когда мне было два года, убили министра юстиции – ЕГО СМЕРТЬ БЫЛА ПРЕДСКАЗАНА.

Когда мне было четыре, убили главного редактора газеты – ВОССТАНЕМ!

Когда мне было пять, убили кандидата в президенты – СТРАНА КАТИТСЯ К ДЬЯВОЛУ.

Когда мне было шесть, убили политика, участвовавшего в мирных переговорах, – СКОЛЬКО МОЖНО?

На момент убийства Луиса Карлоса Галана у журналистов кончились заголовки. И в день его смерти газета вышла без заголовка, лишь с его фотографией в полный рост, над которой крупными буквами было напечатано его имя.

Когда в год папиного исчезновения убили Пабло Эскобара, заголовок гласил: НАКОНЕЦ ОН ПАЛ.

Правила жизни на улице Короны предписывали нам забыть о прошлом, но каждый месяц мы записывали кассеты, и каждый месяц мама покупала телефонную карточку и звонила в Колумбию. Кассандра записывала кассеты, но не проявляла интереса к звонкам, нашему прошлому и нашему племени. Кассандра считала, что мы с мамой слишком много ноем. Как ни парадоксально, именно ей лучше всех удалось соблюсти правило, предписывающее забыть о прошлом и жить дальше, но она не считала себя частью нашего племени и не сочувствовала тем, кому было трудно забыть и жить дальше.

Когда мама звонила в Колумбию, Кассандра куда-то пропадала. Мама заваривала чай и садилась со мной на диван. Нажимала бесконечный ряд цифр с телефонной карточки, и наконец раздавался гудок. Мама включала громкую связь, чтобы я все слышала, но сама я почти никогда не говорила. Сначала звонили бабуле. Та рассказывала последние новости из жизни семьи, докладывала о здоровье собак и растений в саду и о том, что творится в лавке. Мама, в свою очередь, рассказывала об оценках Кассандры и перечисляла, сколько книг я прочитала. О папе никогда не говорили, разве что шифром. Вместо «когда он вернется» они говорили «когда твое сердце успокоится». «Я поставлю свечку, Альма, чтобы твое сердце наконец успокоилось». – «Когда-нибудь мое сердце успокоится, я очень в это верю», – отвечала мама.

Поговорив с бабулей, мама звонила подруге, которая по-прежнему жила в нашем старом районе в Боготе. Ее звали Лус Альфонса, и, поскольку она была медсестрой, она ходила по улицам в неурочный час и замечала даже больше, чем охранники. Мне нравилось слушать ее сплетни. Она рассказала новости про Ла Солтеру. У той наконец появился поклонник. «Одному дьяволу известно, из какой дыры он выполз», – усмехнулась Лус. В нашем доме поселилась шумная молодая парочка; они ездили на джипе, однажды ночью подрались с криками и погубили все наши садовые растения. Я хотела спросить, погубили ли они Пьяное дерево, но теперь я говорила только в случае крайней необходимости, а просто по любому поводу – предпочитала молчать. Я подумала о Петроне. Теперь я понимала ее немногословность; когда я была еще ребенком и в моей жизни еще не случилось ничего плохого, я, естественно, понять ее не могла. Теперь мое молчание рождалось во мраке желудка, поднималось вверх к горлу и застревало там. Интересно, были ли дети, которые думали, что я ведьма или попала под заклятие, и считали произнесенные мной слоги.

Однажды Лус сказала, что у нее сплетня века.

Мама взяла телефон, увеличила громкость динамика и поставила аппарат на стол в гостиной.

– Выкладывай. – Она усмехнулась и прихлебнула чай.

– Что ж, – сказала Лус. Ее голос отскакивал от стен нашей маленькой квартиры. Я лежала на полу у низкого столика и смотрела в потолок. Лус сказала, что ее подруга приятельствует с хозяйкой девушки, которая знает нашу бывшую служанку, ту, что работала у нас последней. – Ты ей искала платье для первого причастия. Та самая, помнишь?

Мама молчала.

У меня зачесались кончики пальцев; стало трудно дышать. Я досчитала до одиннадцати, потом еще раз.

Лус сказала, что бедняжка, видимо, ступила на скользкую дорожку – по слухам, ее нашли на пустыре с трусами поверх джинсов, изнасилованную. Я приподнялась на локтях и уставилась на маму. Та спросила:

– Ты уверена? Ее изнасиловали?

Лус ответила:

– А как еще трусы могли оказаться поверх джинсов?

Я видела, как на мамином лице боролись эмоции: она нахмурила брови, уголки губ подергивались, веки дрожали. Ее рука скользнула по щеке, но, когда наши взгляды встретились, я улыбнулась. Не знаю почему, ведь моя душа была сломана и не поддавалась починке.

Когда мама обо всем рассказала Кассандре, у той случилась истерика: она зажала уши и заорала, чтобы мама больше никогда и ничего не рассказывала ей про Колумбию, мол, с нее хватит и ей надо сосредоточиться на учебе, на том, чтобы получать только лучшие оценки. Она записалась во все клубы и посещала все мероприятия. Она должна была активно участвовать во всех школьных делах и быть умнее всех, чтобы отыскать лазейку в системе, не предназначенной для таких, как она, чтобы система дала ей все, к чему она стремилась: стипендии, путешествия, возможности, собственную жизнь.

Мы с мамой сели в автобус и поехали к океану. Она держала меня за руку, наклонялась и собирала камушки.

– Знаешь, почему океан соленый?

Я закопала верхушку стопы в горячий песок.

– Смотри, какой он царственный, – сказала мама и указала на океан.

Мы стояли и смотрели на мерно качающиеся волны.

Затем сели на песок. Белый океан завораживал. Мы сидели, и мне казалось, что мои губы, волосы и ресницы покрываются солью.

– Секрет в том, чтобы с высоко поднятой головой переносить все, что посылает нам Господь. – Мама указала на горизонт: – Как царственный океан. Что ты видишь?

Я вгляделась туда, куда она указывала, но не шелохнулась и не ответила. То был океан, а мы были людьми.

Я крала пакетики с солью из забегаловок, как в Венесуэле. Когда служащие в «Макдоналдсе» отворачивались, я брала их со стойки. Слюнявила палец, окунала в соль и слизывала. Я чувствовала вкус соли, и это было единственное чувство, которое я позволяла себе испытывать.

Прошел еще один год. Мы отправили на радио еще двенадцать кассет.

Незадолго до того, как мне исполнилось пятнадцать, а Кассандре – семнадцать, она сказала, что не хочет больше записывать пленки, потому что ей слишком больно вести безответную беседу с призраком. Папы больше нет, надо смириться, сказала она. Мама влепила ей пощечину. Я бросила на сестру гневный взгляд; она стояла и смотрела в пол, я видела ее глаза сквозь шторку волос, упавшую на ее лицо. Кем она себя возомнила? Мне тоже захотелось ее ударить. Кассандра же спокойно заявила, что устала жить прошлым и не может больше продолжать жить как будто двумя параллельными жизнями. Я закричала:

– Но это настоящее, Кассандра! Папа жив!

– Ты уверена, что он жив? – ответила она, помолчала и добавила: – Ты же не можешь знать наверняка?

Мама ткнула ее пальцем в грудь и проговорила:

– Я это чувствую. Чувствую.

Тем летом Кассандра поступила в колледж на стипендию и устроилась на подработку секретарем в стоматологический кабинет. В наших сообщениях папе мама рассказывала, что Кассандра поступила в бизнес-колледж и он бы ей очень гордился. Я сказала, что работаю помощницей парикмахера в салоне, где мама работает маникюршей. И что маму обожают все клиентки, потому что она интересно рассказывает. «Помнишь, как интересно она умеет рассказывать? – спросила я папу. − Помнишь, как мы не спали допоздна и слушали ее истории?»

Каждый вечер мама чистила папино пальто и бормотала себе под нос: «Его просто нет дома, но он вернется, вернется со дня на день». А я думала о том, как Кассандра спросила, уверена ли я, что папа жив, и у меня не нашлось ответа. По правде говоря, я была не уверена. Но я не могла думать, что он мертв. Это было бы немыслимо.

Через две недели вечером Кассандра вырвала папино пальто из маминых рук и бросила его на пол.

– А о чем ты думала, когда мы все еще были вместе и ты предала папу с тем мужчиной? – воскликнула она.

Я онемела, я молчала, а в маминых глазах выступили слезы потрясения. Ее руки застыли, как будто она все еще держала пальто, а я бросилась в ванную с бумагой и ручкой. Пятнадцать – столько лет было Петроне, когда она предала нас. И я должна была знать, изнасиловали ли ее и случилось ли это из-за меня.

Я включила душ и подумала: возможно, это письмо никогда до нее не дойдет. Лачуги больше нет. Я сама видела. Я пишу письмо в дом, которого больше не существует. Но что, если дом отстроили заново? Но может быть и так, что Петроны уже нет в живых. Однако даже если чудом она получит мое письмо, не разорвет ли она его сразу, увидев имя на конверте?

Мне было совестно писать ей, потому что я нарушала законы племени: кто прошлое помянет, тому глаз вон, не будите спящую собаку. Но, запершись в ванной и глядя на заволакивающий зеркало пар, я могла думать лишь о своем возрасте – пятнадцать; эта цифра барабанила в груди и связывала меня с Петроной через пространство и время.