Плод пьяного дерева

5 Красная туфелька

По четвергам после школы мы звонили отцу на нефтяное месторождение в Синселехо. Тот говорил с нами по трескучему радиотелефону; голос прерывался и доносился сквозь помехи.

– Как моя люби…ца? – спрашивал он.

– Хорошо, папа.

– А… школе?

– Очень много домашки.

– Много че… – Голос оборвался, в трубке стало глухо, как на незанятой частоте между двумя радиостанциями. – Домашки.

– Много че…

– До-маш-ки, – повторила я, стараясь как можно четче проговаривать гласные и согласные.

Пока папа был в отъезде, нам никогда не удавалось нормально поговорить: радиотелефон съедал половину слов. Он всегда спрашивал про школу, а потом просил передать трубку Кассандре.

– Ага. А где сест… – Помехи никак не давали ему договорить.

– Сейчас позову, – ответила я, но не шевельнулась. – Пап, а ты когда домой приедешь?

Он ненадолго замолчал.

– Скоро.

– Скоро – это когда?

– Очень скоро, Чула, обещ…

– Ладно. Люблю тебя, пап.

– И я те… …лю, – ответил он.

По пятницам мы смотрели телевизор. Я любила пятницы, ведь только в пятницу я могла спокойно понаблюдать за Петроной. В школе был короткий день, домой мы возвращались к полудню и все вместе собирались в маминой спальне. Мы с Кассандрой ложились на живот на кровати, мама забиралась под одеяло и прислонялась спиной к стене. Петрона садилась на пол якобы складывать белье и засовывать носки один в другой, но на самом деле она ничего не делала, а мама не возражала.

Я часто забывала про телевизор и вместо него смотрела на губы Петроны. Губы были розовые и тонкие, сомкнутые в одну линию. Над верхней губой росли едва заметные усики. Глядя на ее губы, я думала, как было бы здорово, если бы они разомкнулись и Петрона начала говорить. Что бы она сказала? Может, рассказала бы истории о своем детстве? А может, у нее разбитое сердце и от горя она потеряла способность говорить? Чем больше я смотрела на Петрону, тем больше убеждалась, что причина ее молчания именно в этом.

Заканчивалась одна программа, потом другая, а я все смотрела на Петрону. И вдруг, совершенно неожиданно, она раскрывала рот, и с губ срывался смех. Я вздрагивала, Кассандра поворачивалась ко мне с недоумением и подозрением в глазах, а Петрона смеялась, заваливаясь вперед.

Мама переключала каналы и все время попадала на новости. В новостях показывали всякие ужасы, нас они пугали. По кусочкам складывалась картина происходящего: резня в деревнях, братские могилы на фермах, мирные переговоры с партизанами. Но я не понимала, кто за что в ответе и что все это значит. Имя, которое произносили чаще всего, вертелось на языке у всех дикторов. Я спросила маму, кто такой Пабло Эскобар, и та ответила:

– Пабло Эскобар? Он один в ответе за все дерьмо, что творится в этой стране.

Кассандра скорчила недовольную гримасу, я вскинула брови и взглянула на Петрону, а Петрона кашлянула.

Чтобы почтить мертвых, о которых говорили в новостях, раньше я проходилась по дому, открывая и закрывая двери шкафов и чуланов, – таков ритуал. Но братских могил, убитых, исчезнувших и похищенных было так много, что через некоторое время я потеряла к этой теме интерес.

От телевизора исходил голубоватый свет, и наши лица тоже были голубыми. Смерть теперь уже казалась обычным делом. Но иногда отдельная яркая деталь заставляла чувства всколыхнуться. Однажды я увидела на поле тела, выложенные в ряд и накрытые белой простыней, но лишь у шестого с краю сквозь простыню просочилась кровь. В другой раз показывали братскую могилу, и камера задержалась на торчавшей из могилы ступне: остальные были в обуви, только у одного ноги были босые.

Я знала, что инвасьон, где жила Петрона, не огорожен забором, на дверях там не висят чугунные замки, а окна не зарешечены. Когда я спросила Петрону, как им в таком случае удается защищаться от опасности, она рассмеялась. Потом, увидев, что я смутилась, пожала плечами. Задумалась и произнесла:

– Нам нечего терять.

Всего шесть слогов.

Я задумалась обо всем, что могла потерять. У меня была Кассандра, папа, мама, мои тети и дяди, бабуля Мария, двоюродные братья и сестры. Мы жили в доме, в школе у меня были друзья, а в шкафу – много красивых туфелек и пластиковых браслетов; еще маленький телевизор, цветные карандаши в коробке и радиоприемник с большими пластиковыми ручками в гостиной.

Здесь, в Боготе, война всегда казалась далекой, как туман, сгущающийся над холмами и лесами в деревнях и джунглях. Она и подкралась незаметно, как туман, и мы ничего не поняли, пока не очутились в самой ее гуще.

Как-то раз в пятницу по телевизору показали знакомую улицу. Мы с Кассандрой выпрямились и схватились за сердце. Дым клубился над автомобилями. Гигантские дыры зияли в стенах зданий, словно их укусила акула. А фонтан, куда мы бросали монетки и загадывали желания, превратился в гору мокрого щебня. Желания тысячи людей потоками воды разлились по улице.

На экране появился репортер с черным поролоновым микрофоном.

– Мы на месте недавней трагедии, – сказал он. – Всего два часа назад в Боготе взорвался автомобиль, начиненный взрывчаткой; семеро убиты, тридцать человек получили ранения. Среди убитых семилетняя девочка; она сидела в машине рядом с той, которая, по мнению полицейских, была начинена взрывчаткой. Отец девочки остался в живых. Он зашел в это здание, – репортер указал на дом за своей спиной, обугленный, с обрушившимся фасадом, – покупал билеты в цирк. А под ногами у меня…

нога девочки.

Дрожащее изображение приблизилось, и мы увидели обугленный остов автомобиля, почерневшую красную туфельку и белый носочек, в котором была нога. Носочек дымился.

– Сегодня вечером молитвы за несчастного отца девочки не утихнут, как не прекратятся официальные поиски тех, кто стоит за этим преступлением. Отец – последний, кто видел малышку живой. Осталась только ножка и это… – Репортер поднял руку и показал что-то маленькое и золотое между большим и указательным пальцами. – Это ее кольцо. – Камера приблизила кольцо, словно в тоннель заехала; в этот раз изображение не дрожало. Кольцо поблескивало в пальцах репортера. Затем камера отодвинулась, и репортер убрал кольцо в нагрудный карман. – Власти считают, что взрыв – дело рук партизан, а целью, по-видимому, был банк.

Мы с Кассандрой в страхе забрались к маме на колени. Я поверить не могла, что мы видели кольцо девочки, которая только что погибла. Мама спокойно нас обняла.

– Мама, – пролепетала Кассандра, – они убили девочку.

– Ничего не поделать, – ответила мама, – значит, пришло ее время. От смерти не убежишь. – Она причесывала нам волосы рукой. Пальцы глубоко зарывались в мои густые прядки. Я подняла голову и посмотрела на мамин нос, на ее изогнутые брови.

Петрона в углу проговорила:

– Девочки испугались, сеньора? – Это был не вопрос, скорее наблюдение.

Я по привычке посчитала количество произнесенных слогов, соединяя кончики большого и остальных пальцев, и изумленно вытаращилась на сидевшую в углу Петрону. Десять.

Она наклонилась вперед; волосы у нее были черные, короткие.

– Моя младшая сестренка тоже боится, – сказала Петрона.

Тринадцать… Я попыталась перехватить взгляд Кассандры, но та ушла в свои мысли.

Мама обняла нас за шеи. Мама всегда говорила, что жизнь как цунами: способна вмиг унести и отцов, и деньги, и еду, и детей. Мы ничего не контролируем, пусть все идет своим чередом.

Петрона села на колени рядом с кроватью.

– Ниньяс 14. – Она потянулась и погладила спину Кассандры. – Не бойтесь. Та девочка наверняка и не заметила, как умерла.

Я попыталась сосчитать слоги, но сбилась со счета, а Кассандра приподнялась и оперлась на локоть.

– Они хотели взорвать банк? Но зачем убивать девочку? Она же была маленькая, как Чула, мама.

Мама накрыла рукой мое ухо.

– Значит, пришло ее время. От смерти не убежишь, – повторила она, а потом повторила еще раз. Она повторяла эти две фразы, как стихотворение.

Петрона крутила в пальцах кружево, которым были оторочены мамины простыни. Потом зажала простыню в кулак.

– Но вы же видели, – сказала я, – ее нога валялась отдельно!

– Она ничего не почувствовала, – ответила мама и снова повторила свое стихотворение про смерть.

Я положила голову ей на грудь и уставилась на белое одеяло. Мой взгляд скользнул по его мягким складкам к изножью кровати, к телевизору, стоявшему в кремовом шкафчике между маминым и папиным платяными шкафами. По телевизору шла реклама; экранчик вспыхивал лаймово-зеленым, фиолетовым, красным.

Воображение нарисовало мертвую девочку за минуту до взрыва, как та сидела живая на заднем сиденье машины, а отец повернулся к ней и тихо произнес: «Я скоро буду». Открыл дверь с водительской стороны, захлопнул. А потом…

Потом взрыв. И все разлетается в стороны. Ручки, ножки – все в разные стороны; части девочки разбрасывает вокруг вместе с частями машины.

– А можно туда поехать и посмотреть?

Мамина рука застыла в моих волосах.

– Зачем?

Кассандра с усилием отвернулась от телевизора и уставилась на меня вслед за мамой. Петрона отпустила простыню, и та сморщенным холмиком опустилась на кровать.

– Да так, посмотреть, – ответила я. – Хочу увидеть, как теперь выглядит та улица.

– В такие дни, Чула, лучше сидеть дома, где никто тебя не увидит.

– Но ты только что сказала, что чье время пришло, тому смерти не избежать, так почему бы не поехать посмотреть? Если сегодня не день нашей смерти, ничего не случится, мама.

– Если сегодня не твой день, ты не умрешь, это правда, но запомни: любопытство погубило кошку. Можно и парализованной остаться. Так бывает, когда ищешь то, что не теряла, Чула. Зачем искать неприятности на свою голову?

– Мама дело говорит, нинья, – подтвердила Петрона. – Ты ее слушай.

Я уронила голову и представила ногу в красной туфельке. За годы просмотра новостей я видела много смертей, но хуже этой еще не было. Красная туфелька моего размера алела перед глазами. Я заморгала, но продолжала видеть ее зловещий красный отпечаток на сетчатке.

Мне очень хотелось понять, каково это – умереть, но никто не соглашался говорить со мной на эту тему.

Я знала только одного покойника – дядю Пьето. На прошлое Рождество дядя был с нами и храпел в складках гамака; этим Рождеством его уже не стало. Священник на похоронах сказал, что дядя Пьето все еще жив, просто мы его не видим. Дядя был пьяницей и жил в Барранкабермехе, так что виделись мы редко. Мама сказала, что после смерти человек оживает в другом месте, но его тело закапывают в землю. И он лежит там, в земле, черви едят его кожу и глаза, но не трогают волосы, ногти, зубы и кости. В машине по пути в отель, где мы ночевали в день похорон, папа сказал совсем другое: мол, никто на самом деле не знает, что происходит с человеком после смерти.

Возможно, люди просто перестают существовать, и все.

Перестают мыслить, чувствовать, стираются с лица земли, а их место занимают другие – те, что продолжают жить уже без них.

– Но как? – спросила я.

– Да какая разница, Чула. Когда тебя не станет, ты не сможешь понять, что перестала существовать.

Мама тогда сказала:

– Хватит учить девочек своей западной философии, Антонио, ты их пугаешь.

Папа повел плечами.

– Они все равно узнают, так почему бы не узнать сейчас.

В машине Кассандра грызла ногти и вытирала руки о подол черного платья. Я же пыталась представить, каково это, когда тебя больше нет. Затаила дыхание и попробовала прогнать все мысли. Таращилась на очертания своих бедер под платьем и пыталась представить зияющее ничто, где я не думаю, не дышу, не существую и не чувствую. На несколько секунд я действительно стала большим ревущим ничто. Потом глотнула воздух ртом и испуганно вынырнула. В голову тут же хлынули мысли о смерти. Как же это ужасно – умереть! Я глубоко вздохнула и очень медленно выдохнула. Сердце бешено билось, в пальцах пульсировала кровь. Попробовала забыть о смерти, но мысли не уходили, и я, затаив дыхание, попробовала снова. Я старалась прочувствовать это ничто, чтобы запомнить его навсегда; чтобы, когда момент настанет, за долю секунды успеть осознать исчезающим разумом, что со мной происходит. Весь остаток дня я поочередно то погружалась в состояние ничто, то выныривала обратно, и меня охватывал страх; так продолжалось до вечера, пока я не уснула, уставшая и напуганная, в незнакомой кровати отеля, но спала плохо: ворочалась и ерзала всю ночь.

Лала утверждала, что нашла кого-то, кто знал, где находится место обитания благословенных душ, и этот кто-то даже видел, как благословенные души совершали переход из чистилища в неведомо-куда. Если кто-то видел благословенные души, решила я, значит, папа не прав, а мама права – после смерти люди оживают, но только неведомо-где. Хотя, конечно, Лала могла и солгать.

Но рисковать все-таки не стоит. Мы и правда могли стать паралитиками. Всякое может случиться, если мы не будем осторожны. Нам есть что терять. В нашей жизни много всего, что лучше поберечь.

Когда ушла Петрона и наступил вечер, мы закрыли окна и задернули занавески. Мама выдернула из горшка несколько стрелок алоэ, обвязала веревкой, встала на табуретку, вбила гвоздик в потолок и подвесила алоэ над дверью. Со стены посыпалась белая пыль.

– Если подвесить алоэ над дверью, оно будет впитывать всю дурную энергию, что просачивается в дом. Если растение сгниет и упадет, значит, не сработало.

А я и не знала, что дурная энергия может просочиться в дом. Глядя на алоэ, растопырившее свои колючие листья, вращающееся на веревке под призрачным ветерком, я решила, что так обращаться с растениями негуманно.

Мы с сестрой рано легли спать. А мама пошла жечь полынные сигары на всех порогах дома. Она обошла дом кругом, шаркая ногами и бормоча что-то себе под нос. У нее был медный горшочек для благовоний; она держала его за цепочку, и он качался туда-сюда у ее босых ног и следовал за ней на поворотах, вторя ритму ее тихой молитвы. Из горшочка вырывались клубочки белого мутного дыма; мы вдыхали этот дым, и во рту пахло лавандой. Я старалась не уснуть и смотрела, как молочный дым расползается и окутывает весь дом. Я думала о Петроне, о том, как та сказала, что ей нечего терять. Ее совсем не тронула красная туфелька и случившаяся с девочкой трагедия, в отличие от нас с Кассандрой. Петрона сказала, мол, девочка даже не заметила, как умерла. Она думала нас утешить, но мысль о том, что кто-то умер и не заметил, лишь наполняла меня ужасом. Потом меня убаюкал мамин шепот, и я уснула.

Тело парня нашли в роще за детской площадкой. Энкапотадос сказали, что он не имеет к ним отношения, что невинных жителей убивает полиция, но я встряхнула малыша Рамона за плечи. Теперь видишь, почему я говорю – держись от них подальше? Однако Рамон сбросил мои руки и сказал, что ему не нужны мои женские советы.

Когда малыш Рамон пропал, я пошла в кусты за хижиной и зарыдала.

В Холмах жил один старик. Мы называли его абуэло 15 Андрес, но он не был ничьим дедушкой. Абуэло Андрес сказал, что видел малыша Рамона с партизанами, что он в горах в тренировочном лагере, обучается, чтобы стать одним из них.

Абуэло Андрес, чье лицо поросло белой щетиной, не сказал, что будет с малышом Рамоном в горах. Беспокоиться будешь потом, сказал он. Беспокоиться будешь, когда он вернется.

Сколько себя помню, наши ребята уходили с Холмов в одних рубахах. А возвращались на джипах, в кожаных куртках и дорогих кроссовках «Найк». Мы знали, откуда они вернулись – из тренировочного лагеря в горах. Потом приходила колумбийская армия и убивала их. А бывало, они уходили и уже не возвращались.

Однажды мальчик пришел домой и принес большой телевизор. Я тогда еще не работала у Сантьяго, а малыш Рамон еще меня слушался. Мы видели, как мальчик карабкается по тропе, согнувшись под весом новенького телевизора. Тот был обвязан красным бантиком. Все Холмы вышли посмотреть. Мальчик подошел к хижине, где жила его бабушка. Старуха вышла и захлопала в ладоши. «Внучок, что это у тебя? Откуда такая роскошь?» Мальчик поставил телевизор прямо на землю. «Это тебе, абуэла16, в благодарность, что вложила в меня свой труд и вырастила из меня мужчину». Мальчику не исполнилось еще и четырнадцати лет. «А сколько же батареек надо, чтобы он работал?» – спросила бабушка, и мальчишки в толпе засвистели. «У бабули нет электричества!» – смеялись они. Мне стало страшно за этих мальчишек. Они не ведали, над кем потешаются. Бабуля притворилась, что не слышала, и сказала внуку: «Занеси его в дом, внучок, я тобой горжусь. Поставь в центре комнаты: там как раз есть место. Придут мои кумушки, увидят, что принес мой большой мучачито 17, и обзавидуются. Спасибо, сынок, спасибо».

Мы с малышом Рамоном тогда смеялись. Но потом Рамон сказал: «И я хочу когда-нибудь вернуться домой вот так». Мне пришлось дать ему затрещину. «Этот парень партизан, ты что, не понял?» Я помолилась за Рамона; он многого еще не понимал.

Когда Рамон ушел, меня взялась утешать Летисия. Она жила в лачуге на северной окраине инвасьона, ближе к подножию холма. Мы сели на плоский камень у дороги. На той стороне грязной немощеной улицы стояли настоящие дома. Летисия погладила меня по спине. Я плакала, уткнувшись в носовой платок. «Рамон дурак, неужто не знает, как еще заработать?..» Летисия покачала головой и посмотрела себе под ноги. Потом придвинулась чуть ближе и зашептала: «Ты говорила, что не хочешь заниматься тем, чем я, но что делать, когда твоя семья голодает? Деньги – это деньги, откуда бы ни взялись. Может, так у тебя получится вернуть малыша Рамона? И еще никого не поймали».

Я вспомнила, что сказала Летисия, когда однажды мы шли по району и она показала деньги – свою плату за передачку: «Надо лишь пойти на угол и отдать конверт парню на мотоцикле; сущая ерунда, все девчонки это делают». Я не верила, что такое возможно – тройная оплата по сравнению с тем, что получали мы, и всего-то надо передать клочок бумаги.

Повернулась к Летисии; та стояла так близко, что я чувствовала запах манго от ее волос и ее кисловатое дыхание. У нее были тонкие брови, подрисованные красно-коричневым карандашом. Волосы темные у корней и платиновые у кончиков. Я вдохнула: «Летисия, знаешь же, что я не стану делать ничего незаконного. Я не из таких». Она отклонилась назад, посмотрела на меня. «Я тоже не из таких», – сказала она.

Я поблагодарила ее за заботу, но мне хотелось поступать, как поступил бы Папи, а Папи не стал бы стоять на углу с конвертом в руках. Летисия пожала плечами. «Я просто помочь хочу, Петрона». Тогда я похлопала ее по колену. «Грасиас, Летисия, грасиас» 18.

Мами сказала: «Ну что я тебе говорила? Выживают только женщины». Она умоляла присматривать за мальчиками, но пуще всего смотреть за Авророй, нашей младшей. Мами хрипела, потому что день выдался холодный. Щеки ее покрылись тонким слоем уличной пыли, но даже сквозь хрипы я слышала в ее голосе разочарование.

Она была права: я должна была защитить Аврору.

Я побежала на площадку и нашла там Аврору – она сидела на маленьком клочке травы и рисовала в блокноте. Мне хотелось влепить ей пощечину: как она смеет напевать себе под нос в том самом месте, где солдаты застрелили парнишку? Теперь-то земля впитала кровь, но несколько дней назад, перед тем как исчезнуть, малыш Рамон встал на колени у темного пятна и сказал, что убитый парнишка был его другом и застрелили его солдаты колумбийской армии; а до этого увели его в горы, одели в партизанскую форму, сунули в руки автомат и сфотографировали, чтобы потом можно было сказать: он был партизаном. Я возразила: мол, зачем это армии, Рамон, ты что же, не понимаешь, что эту историю выдумали партизаны, чтобы новые люди пополняли их ряды? Рамон же не унимался и настаивал, что солдаты убивают невинных, что они специально переодевают их партизанами, потому что им за это дают премии и отпуска. Солдаты колумбийской армии убили его невинного друга, какие еще доказательства мне нужны? «Сукины дети, – презрительно фыркнул он. – А ведь они должны нас защищать».

Мне хотелось утащить Аврору за волосы, но, приблизившись, я увидела, какая она худенькая, какая маленькая, и накинула свитер ей на плечи. «Не бойся, Аврора», – сказала я и прижала ее к груди. Она попыталась высвободиться: «Петрона, прекрати!» – но потом увидела слезы в моих глазах. «Петрона, в чем дело?»

Малышка, я вытащу тебя отсюда.

Я взглянула на сухую землю, на высокую стену, построенную правительством, чтобы отгородить от нас богачей, живших по ту сторону. У богачей было столько денег, что они нанимали охрану и прислугу. Закрыла глаза, вдохнула запах Аврориных волос и попыталась забыть, как потеряла Папи, потом одного брата и другого, а теперь и еще одного.

Боже, помоги мне; мы все сгинем на этом Холме. Как этому помешать? Как?